— Поэт есть такой, Николай Агнивцев. «От Петербурга лишь осталась коробка спичек Лапшина…» Не читали?
— Нет. Лично с ним знакомы? Или общие знакомые есть, родственники?
— Только читал.
— Тогда поэт к делу не относится. Что-то еще надобно?
— Нет, спасибо.
Виктор тщательно взвесил спичку, завел секундомер, зажег спичку, отметив, сколько секунд она горит, аккуратно задул, стараясь не обломить обугленный остаток, снова взвесил, затем умножил разницу в весе на теплотворную способность и разделил на время.[1]
Дионисий Павлович внимательно посмотрел в своей синей тетради.
— Ход решения правильный.
«А то! Как товарищ Сталин говорил — кадры, овладевшие знаниями, решают все…»
— Я могу статистику сделать по нескольким спичкам. Разброс все-таки по времени горения…
— Не надобно. — Дионисий Павлович как-то радостно оживился, спешно убрал приборы обратно в шкаф, вынул из кармана портсигар и раскрыл перед Виктором. — Папироску хотите?
— Спасибо, я не курю.
— Тоже хорошо. Так что с вами, сударь, осталась одна небольшая формальность. Мулин, заходи!
В кабинет заглянул молодой парень, в немного помятом пиджачке, напоминавший приказчика.
— Понимаете, — немного как бы извиняясь, произнес Дионисий Павлович, обращаясь к Виктору, — по инструкции положено провести досмотр личных вещей. Я обязан исполнить служебный долг.
«Сейчас обнаружат деньги и полная задница. Черт, растерялся, надо было в какую-нибудь урну бумажник выкинуть… а у них там урны-то были? Зайти в гостиницу, там в туалете… черт возьми, в парк надо было зайти, под первый куст сунуть или в дупло…»
— Простите, а допрос? — Виктор понимал, что терять уже нечего. — Ну, в смысле, откуда приехал и все такое?
«Да, правильно сказал насчет „приехал“. Я здесь однозначно не живу, никто не подтвердит».
Дионисий Павлович пожал плечами, вывернул платочек другой стороной и снова смахнул со лба пот.
— Да помилуйте… досмотр по форме проведем, и никакого допроса не будем, в протоколе распишетесь, что, будучи подвергнут приводу, никаких запрещенных вещей при себе не имел, и по бумагам все закроется. А если что, мы вас всегда потом вызовем для допроса, если в том необходимость появится. Что Бежица — все друг дружку знают. А без досмотра никак нельзя, вот какая петрушка. А вдруг револьвер или бомба, или камера для тайной съемки. В Орле вон опять готовящийся теракт на днях раскрыли.
— Конечно, пожалуйста, — согласился Виктор, выкладывая вещи на стол. — огнестрельного оружия при себе не имею, взрывных устройств тоже.
Дионисий Павлович равнодушно повертел в руках записную книжку.
— Расчеты ведете?
«Блин, сейчас подумает, что все эти номера, аськи, вся эта фигня инетовская — шифр!»
— Да, технические записи. Иногда в голову мысль приходит, и чтобы не забыть… соответственно, математика. Цифры, формулы.
— Изобретаете, что ли?
— Закон вроде не запрещает.
— Изобретайте, изобретайте. Сейчас это поощряют… «Да-та-тра-вел-лер»… амулет такой, что ли?
— Безделушка. Память о прошлой жизни.
— Понятно… Вычислительную технику ремонтировали?
— Как вы догадались? — воскликнул Виктор.
— Так вот же, — и Дионисий Павлович показал Виктору его трансформер. — Для простых слесарных работ инструмент нежный, для часовых дел грубоват, а для арифмометров там, трисекторов в самый раз. Швейцарский инструмент?
— Нет. Китайский. Мне продавец сказал, что китайский.
— Изумительно. Если китайцам дать машины и заводы, они этак всю Европу завалят своей фабрикацией.
— Точно. А вы прямо настоящий Шерлок Холмс! Сразу догадались.
— Служба, однако. Часы карманные, простые… А что такое «Сделано в СССР»?
«Твою мать… Там же еще и Знак Качества стоит».
— Понятия не имею, — безразлично произнес Виктор, — Мне их на подарили на это, как его… на именины. Ходят нормально.
— Похоже на «Павел Буре» — и Дионисий Павлович вынул из своего кармана точь-в точь такие же, с арабскими цифрами, только серебряные.
— Да. Я вообще и думал, что это «Павел Буре». А что, подделка?
Дионисий Павлович раскрыл ножик трансформера, поддел крышку и пристально уставился на платы и колесики.
— Нет, похоже, другой мастер делал. Ишь ты, знак у него какой. Как весы. Верно, на точность намек. А циферблат вроде как из целлулоида, а почему-то не желтеет. Корпус обтерся, а это как новенькое.
— Да, я тоже заметил…
— Объяснения на сей предмет имеете?
— Наука, — развел руками Виктор, — сейчас чего только не изобретают. Автомобили, аэропланы, беспроволочный телеграф. Наверное, и материал такой выдумали.
— Наука. Верно, так. Стало быть, разобрались, — и Дионисий Павлович взял в руки бумажник, собираясь открыть.
— А… а вообще это правильно, что инструкция такая, досматривать. А то ведь пасха, скопление народу, а тут кто-нибудь с поясом шахида.
— С чем? — переспросил Дионисий Павлович, опуская руки с бумажником.
— А вы не читали разве? На Востоке террористы новый способ придумали. Берут пояс, набивают туда взрывчатки и картечи, надевают под одежду, потом идут в скопление народа, и…
— Скопление народа при проезде высочайших особ?
— Угу.
— Фанатик-самоубийца? Как Гриневецкий?
— Да, вот до какого ужасного способа дошли.
