— Поясной ремень и шнурки мы у вас изымать не будем, вы человек рассудка, вешаться или пытаться солдат душить не станете. Вещички ваши будут в полной сохранности, не тревожьтесь. Камера у вас будет чистая, белье постельное свежее, никаких насекомых или сырости, это у нас строго. Из соседей никаких босяков, тут у нас только государственные. Чем человек культурнее, тем опаснее для престола… то-есть, чем опаснее для престола, тем культурнее.
В комнату вошел солдат с автоматом на шее.
— Препроводите нашего вынужденного гостя в Канарию. С соблюдением.
Солдат решительно шагнул в сторону Виктора и отчеканил:
— Прошу вас!
«А ведь посадил, таки, черт», думал Виктор, следуя по коридору. «Мягко, вежливо… как психиатр… хотя чего орать-то? Против автомата не попрешь. А, с другой стороны, как-то по-дворянски обходятся. Действительно, мало ли, чей там родственник или знакомый. С соблюдением… Стало быть, могут и без соблюдения».
— Направо прошу!
«В черносотенцах состояли… Почему в черносотенцах? У меня что, физиономия погромщика? И что такое Канария? Что-то для давления на заключенных? Но он же ничего не спрашивал, признания не требовал. Или тут сами себя оговаривать должны? Да, и вообще, как тут выживать в камере? Если верно понял, сажают к политическим. Если не врут, а там кто их знает».
— Прошу!
«Канарией» оказалась узкая, метра на два в ширину и три в длину, комната, похожая на купе; окно, вопреки представлениям Виктора о типичной царской тюрьме, было обычных размеров, только забранное толстой железной решеткой. На окне — это ошарашило Виктора примерно так же, как автоматы у конвоя — стояли четыре гераньки в горшках. Нары были стругаными и двухъярусными, застланы только нижние. Постели выглядели нормально — подушка, простыня, серо-лиловое суконное одеяло. Над дверью висела электролампа, длинная, похожая на старый кенотрон: здесь она тоже была заключенной и помещена в железную клетку.
— Проходите, не стесняйтесь!
С одного из табуретов, что были прибиты к полу камеры у небольшого дощатого стола с книгами и бумагой, поднялся невысокий круглолицый человек с рыжеватой шкиперской бородкой, и кое-как причесанной шевелюрой, чем-то напоминающий молодого Энгельса из учебника новой истории. На клоне классика марксизма были неглаженые брюки, жилет и рубашка без галстука, впрочем, свежая.
— Болотный, Семен Никодимович, юрист.
— Еремин, Виктор Сергеевич. Инженер.
— Высшее образование?
— Да. Меня тут уже экзаменовали.
— Первый раз попадаете?
— В такие места — первый.
— Сударь, значит, вы просто не представляете, как вам повезло! Находящимся под стражей с высшим образованием положено улучшенное содержание, прогулки, врачебная помощь по первым признакам недомогания… По личным надобностям, представляете, здесь выводят в пудрклозет. Ладно, эти все тонкости потом расскажу, времени у нас с вами теперь более чем достаточно. Мои нары слева, ваши — справа. Да, самое главное — при высшем образовании не дозволены физические меры форсирования допроса. То-есть побои и пытки.
— М-да, пожалуй, это самое важное. Если, конечно, как говорится — строгость законов в России не компенсируется их неисполнением.
— Сударь мой, да вы, я погляжу, от жизни отстали. Насчет «неисполнения» — у нас теперь не девятнадцатый век! У нас промышленная революция!
Болотный заходил взад-вперед между нарами, затем резко остановился и выбросил в сторону Виктора указательный палец.
— Кстати, вы за что сюда угодили? Хотя невежливо задавать этот вопрос, не поведав своей истории. Мне подбросили подрывную литературу и стукнули в охранку. Кто подбросил — ума не приложу. Вот теперь здесь. А у вас?
— А мне подбросили странные деньги, вроде цирковых. Напечатанные якобы в девяносто седьмом. Говорят, что задержали до утра, а утром будет начальство и разберется.
— До утра? — лицо Болотного приобрело какое-то отстраненное выражение и в глазах мелькнули злые огоньки. — Мне уже два раза подсаживали заключенных под стражу, которые говорили, что их освободят утром. И спрашивали, что передать тем, кто дал мне эту литературу.
— Хотите сказать, что я сексот?
— Кто?
— Ну, подсадная утка. Да я не собираюсь вас спрашивать ни о какой литературе. И вообще политика — игрушка для маленьких детей.
— Что?
— Не знаю я никакой политики. Меня подставили. Кто-то разыграл. Или я кому-то мешал.
— Кому? Это интересно.
— А я ежик, а я знаю?
— Почему ежик?
— Поговорка.
— Да, великий и могучий… Так как это все случилось?
— Шел по улице. Ко мне подошли два шпика. Сказали, что я вокзал снимаю. Я не снимал, у меня даже фотоаппарата нет. Они потребовали пройти.
— Превентивное задержание, улики слабые — цирковые деньги… Подумаю, как вам помочь. А вы, сударь, говорите, откуда родом?
— А вы, сударь, следователь? Я понимаю, что вы юрист, но вы же не адвокат сейчас. Мы с вами сокамерники.
Виктор думал, что Болотный обидится, но тот только пожал плечами.
