И дело было не вовсе не в нейлоновой куртке — он ждал и даже надеялся, что ему покажут что-то подобное. То мощное изменение реальности, которое он наблюдал, не могло быть случайным, и фото попаданца никак не удивляло.
Дело было в другом.
На снимке был он сам, только моложе на двадцать лет.
— С возвращением вас, Виктор Сергеевич! — голос Веристова вывел его из оцепенения.
Русский нигилист соединяет в себе западных: атеиста, материалиста, революционера, социалиста и коммуниста. Он отъявленный враг государственного и общественного строя; он не признает правительства. Это не мешает ему, однако, пользоваться, где и насколько можно, тем самым правительством, под которое он подкапывается.
Оставит пахарь детям зрелый урожай,
Подвижник — даст в наследство лучший мир…
— У вас такой вид, словно вы этого никак не ожидали…
Голос шефа бежицкого отделения тайной полиции звучал несколько удивленно.
«Конечно, не ожидал», думал Виктор. Попав в альтернативный восемнадцатый год, где он чуть не угодил под машину, под пулю и на эшафот, Виктор Сергеевич менее всего ожидал, что ему в конце концов покажут его же фотку рядом с царствующей особой.
— Это не фотомонтаж? — спросил он.
— Что такое фотомонтаж? — быстро переспросил Веристов. Выражение лица у него было, как у рыболова, разглядывающего крючок, с которого только что сорвался двухпудовый сазан.
— Ну, делают два снимка, из одного вырезают фигурку, наклеивают на другой, ретушируют и снова снимают. Можно сделать, например, вас рядом с императором.
— Нет. Вы хотите сказать, что вы не Еремин Виктор Сергеевич, родившийся в одна тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году в Бежицком районе города Брянска?
«Бред. Я не мог здесь быть раньше…»
— Если я честно признаюсь, вы отправите меня в сумасшедший дом.
— Похоже, нас повезут вместе. Ваш ответ?
— Это я, но на снимке не я.
Веристов промолчал. Сквозь белую марлю повязки на его голове проступило пятнышко темной крови, никак не желавшей остановиться. Он встал, подошел к окну, и зачем-то задвинул на место висевшую на погнутой петле створку выбитой рамы; осколки стекла лопались под его подошвами.
— Пожалуй, это самое лучшее доказательство нашего с вами здравомыслия, — медленно и тихо проговорил он, глядя в окно, из которого доносились голоса зевак с улицы и басистые окрики околоточного, охранявшего место происшествия. — После вашего явления в девяносто восьмом мы совершили невозможное. Мы свели вничью японскую, отложили германскую, предупредили одну революцию и еще две поставили под вопрос. Мы строим новое общество, выскабливая гниль из нашей государственной машины. Это изменит массу обстоятельств. Ничего удивительного в том, что вы совершили путешествие во времени лет на двадцать позже и попали к нам впервые уже в другое время. Странно только, что вы родились в тот же год… Да, кстати: вы ведь к нам из коммунистического будущего?
— У нас нет коммунистического будущего.
— Да? Значит, мы все же их предотвратили? — с жаром воскликнул Веристов. — Революцию, гражданскую? А новую Отечественную?
— Николай Семенович… Все гораздо сложнее. У нас несколько разных реальностей, разных историй, я попадаю уже в пятую. Тот Еремин, похоже, из другого мира, чем я. Он… он объяснил вам, как это происходит?
Веристов пожал плечами.
— У меня нет сведений об этом. Может, он и объяснил, но, сами понимаете, дело секретное: в него было посвящено очень мало лиц. Записи, сделанные со слов пришельца, долгие годы хранились в сейфах, и лиц, которым поручался розыск новых людей из будущего, почти ни во что не посвящали. Потом здание внезапно сгорело вместе с документами; лет двадцать реформы, которые больше походили на дворцовый заговор, двигались на основании устных преданий. Одна из немногих сохранившихся вещей — вот эта фотография, розданная для опознания.
— Тогда зачем весь этот… это… — Виктор не находил подходящего слова.
