— Война двенадцатого года, — продолжил полковник, — превратила тысячи крепостных холопов и лакеев в единое воинство, в служивых людей, уничтожила в них мелкое рабское нутро. Человека нельзя заставить жертвовать собой из страха перед барским гневом или из желания угодить. Тысячи людей стали понимать, что защитить себя, детей своих, жену, родителей от грабежа и глумления захватчиков можно только объединившись в великую народную армию, под командованием своих вождей, беспрекословно выполняя их приказы, преодолевая походные тяготы и лишения, если надо — идя на смерть. Новая война перекует миллионы. Появятся миллионы людей, готовых служить России верой и правдой, трудиться до седьмого пота ради его могущества и процветания, если надо — совершать подвиги ради него на поле боя, у станков, на полях и стройках. Вот их героический труд и выведет нашу страну из вековой нищеты и отсталости. Для них не будет господ и хозяев — будет Отечество, ради которого они живут, и которому служат до самой смерти. Руками этих людей на благо России будут проложены дороги и великие каналы, отстроены тысячи заводов и фабрик, новые города на Урале и в Сибири. Счастье будущих поколений окупит понесенные жертвы сторицей, и люди будут веками поклоняться могилам тех, кто отдал жизнь за это светлое будущее. Теперь вам понятно?
— Да. Вы… вы просто не подозреваете, как близки к истине. Все это будет, и поколение, прошедшее через войну, и трудовой подвиг, и великая страна будет, да, вы просто гениально это все описали, только…
— Только что?
— Ну неужели нельзя, ну, не знаю, мирным путем как-то? Великая Отечественная — это великая история… ну неужели нельзя без гибели миллионов людей? Это же не патроны, не горючее, это люди, каждый человек — это целый мир, ну неужели по-другому нельзя?
— А говорите — не доросли до понимания Достоевского. Можете предложить лучший вариант?
— Ну, так с ходу… Подумать надо.
— Виктор Сергеевич, добрая вы душа. Правы вы, совершенно правы. Только ведь война все равно будет и будет страшной и кровавой. Не мы ее начнем. Начнут ее колониальные державы, тесно им на одном земном шаре. И единственное, что мы с вами можем — это воспользоваться положением, чтобы искупить перед будущими поколениями грядущие неисчислимые жертвы и страдания.
— В смысле — воспользоваться?
(О боже, опять ляпнул современный оборот, подумал Виктор, надо чем-то забить, чтобы не запомнили.)
— Я ведь вот о чем. После войны двенадцатого года было это, восстание декабристов, крестьянские волнения. И чем кончилось? Ничем, повесили их. Вон, был как-то в Петропавловке, там Алексеевский равелин.
— В Петропавловской крепости бывали? — негромко, без нажима вдруг спросил молчавший до этого Брусникин.
—
— Ваши опасения, Виктор Сергеевич, понятны и естественны, — возразил Добруйский. — Декабристы были обречены. Они хотели дать народу свободы и конституции. А народ хотел порядка. Чтобы подчиняться не барской прихоти, а единому уставу. Дворяне хотели мудрой власти, купцы хотели на место дворян, а мужик хотел всеобщего равенства, и оно достигается, когда все люди казенные.
«Царские офицеры хотят военный коммунизм? А почему нет? Это же идеал Угрюм-Бурчеева. И вообще, кто сказал, что это военный коммунизм придумали большевики, а не офицеры на их стороне? Сначала к Временному, потом Керенский продулся — и к Ленину, свои планы реализовывать. Так, а первую мировую Россия вообще-то продула».
— А сейчас они захотят этого порядка? Господа, ведь тогда другая Россия была. Патриотизм был. А сейчас в России торгашество, каждый сам за себя. Пойдет крестьянин на фронт, а в тылу кто-то будет вот так же по ресторанам кутить, а дома поле не сеяно, детишки с голоду пухнут. Так и начнут брататься с неприятелем — вон те же чехи, тоже — «на войну мы не пойдем, на нее мы…», а то и, не дай бог, против власти штыки повернут.
В воздухе опять повисла пауза. Полковник откинулся на спинку стула и сделал еще одну неспешную затяжку; по его позе можно было подумать, что он вслушивается в слова звучавшего в зале протяжного таборного романса. Он явно пережевывал информацию, чтобы принять какое-то решение.
