Вести до нашей деревушки дошли довольно неспешно — как раз к тому моменту, когда Вайдвен стал подходить к Долине Милосердия. С отцом Айденом тогда начало происходить что-то странное. Он совсем не ходил на службы, все свое время посвящая урокам, а затем надолго запирался в своей комнате, совершенно ни с кем не разговаривая. Я тосковал от того, что не мог обсудить с ним происходящее, и душа у меня была полна сомнениями. В итоге, правда, я все же решил, что защита родной страны должна сейчас быть для меня делом первостепенным. Решил я так еще и потому, что мой родной отец примерно тогда же ушел на войну и сам. Когда выдалась возможность, я рассказал об этом отцу Айдену, и впервые за все годы он показался передо мной в гневе. Тогда я совсем не понял, почему, разозлился на него и решения своего менять не подумал. Но, когда я только собрался покинуть дом, до нас дошли вести, что Долина Милосердия была уничтожена, и мне уже не позволили уехать. Как и отцу Айдену.
По деревне начали ходить слухи, что он как-то пособничал проходившему мимо нас войску. В один момент откуда-то объявились пропажи в амбарах и среди скота. Селяне, раздосадованные произошедшим и долгие годы копившие в себе недовольство, наконец могли выпустить на владельце школы все свое негодование. А спустя время обо всем этом прознали сверху.
В деревню приехали не занятые на войне люди эрла, разбиравшиеся с такими вопросами. Отца Айдена стали допрашивать, и допрашивали его многие дни, как и других служителей церкви, пока не поняли, что ничего так не добьются. И тогда они уже принялись за меня.
Со мной, конечно, все было проще. Ситуацию мне обозначили прямо: для того, чтобы успокоить местные волнения, кому-то из эотасианцев придется умереть. И если бы я так и продолжил молчать, все обвинения перешли бы на меня.
Я испугался. Смерть страшила меня, как страшила и возможность не переродиться. К тому же, я и сам, не буду врать, подозревал отца Айдена, глядя на его нетипичное поведение, и мне даже казалось, что все обвинения против него оправданы. Я обижался на него и злился, совсем не понимая, к чему все это может привести. Поэтому я очень быстро подтвердил все обвинения. И лишь когда угроза отступила, я наконец понял, что натворил.
Отца Айдена обвинили в измене. Конечно, выносить приговор в таком случае мог лишь властитель земель, но люди, говорившие тогда от его имени, сказали нам, что им это разрешено. Поэтому в итоге его… Ох. Боги. Этьен, прошу, дай мне минуту.
Рено прерывисто выдохнул, схватившись за медальон. Он молчал некоторое время, судорожно поглаживая свою единственную ценность, а затем, выпустив ее из рук и глубоко вдохнув, продолжил рассказ.
— Дабы насытить людскую жестокость и хоть как-то отомстить за Долину, отца Айдена приговорили к сожжению. Я не пересекался с ним после нашего разговора о том, что я хочу уйти на войну. Я и не мог с ним пересечься. Впервые за всю мою жизнь меня охватил такой ужас за то, что я сделал, что я едва мог нормально думать.
На деревенском рынке сложили костер. На рассвете к нему под вскрики толпы привели отца Айдена. Меня там не было. Я не мог на это смотреть. Но даже сквозь дверь своего дома, в котором я заперся, мне прекрасно было все слышно.
Когда костер подожгли, отец Айден вдруг начал… молиться. Он выкрикивал свои мольбы Эотасу так громко, что, казалось, где бы Эотас тогда ни был, он прекрасно их слышал. Но отец Айден молил его не за себя, а за тех, кто обрек его на все это. В самой последней своей проповеди он вымаливал у Эотаса прощение для душ селян, для людей эрла, сжигавших его, и, когда голос его сорвался от боли, а костер наконец начал глодать его тело, отец Айден начал молиться за мою душу. В предсмертной агонии он молил Эотаса вывести меня к свету и простить мне мои грехи, и молил он до тех пор, пока голос его не стих. И я, наверное, только тогда сумел понять отца Айдена.
Из дома я смог выйти лишь следующей ночью. Только для того, чтобы увидеть посреди рынка моего сгоревшего святого отца и… Ах. Прости, я не хочу вдаваться в подробности того, что было дальше. Скажу лишь, что я ушел. Из вещей при мне тогда был отданный мне на прощание одним из служителей церкви медальон Айдена да старая отцовская бутылка блаксона.
