В закатном зареве, сияющем над заснеженным склоном, их дом был виден издалека. Он стоял в самом конце улицы, даже немного на отшибе – Лера из-за этого его и выбрала. А еще ей понравился фонарь над входом, похожий на острый колпачок.
Темнело здесь быстро, как только солнце пряталось за дальней горой, и это Лере тоже нравилось. Сразу начинался вечер, и каждого вечера она ждала с таким волнением, как будто в каждый вечер происходило что-то необыкновенное.
Оно внутри ее было – необыкновенное. Едва проснувшись утром, Лера уже прислушивалась: не исчезло ли оно? И улыбалась – то ли оттого, что находила в себе счастье, то ли просто почувствовав Митино плечо под своей щекой.
Аленка так напитывалась за день горным воздухом, что начинала клевать носом уже в ресторане «Цауберберг», куда они ходили ужинать. Даже сказку не требовала на ночь рассказать, даже не просилась посидеть со взрослыми!
Каждый вечер наступали эти часы – когда они сидели вдвоем в большой комнате внизу, смотрели на огонь, разговаривали, или молчали, или Митя играл что-нибудь пленительное, не дающее ее душе покоя.
– Жалко, что гитары нет, правда? – спросила как-то Лера.
– Да? – Митя не смог сдержать улыбку. – Не скажу, что мне прямо-таки жалко, но…
– А мне – очень! Так бы ты мне спел что-нибудь…
– А так только на скрипке скриплю, – усмехнулся Митя. – Ладно, подружка, я тебе и так спою, без гитары. Что тебе спеть?
Это Лере было все равно – что. Душу ей с самого детства переворачивал его голос – таинственное обещание, звучащее в каждом слове.
Одну песню – как раз про душу – она до бесконечности могла слушать:
И дальше – почему-то про то, как лунною порой, омрачая мир, шел понурый строй, рядом – конвоир, а душе в ночи снился чудный сон…
Иногда Лера замечала, что Митя вдруг замолкает посреди разговора, столбик пепла растет на его сигарете, лицо делается совершенно отрешенным, как будто он прислушивается к чему-то, – и замолкала сама перед властью тех звуков, которые он слышал всегда.
Заметив ее замешательство, он едва заметно улыбался.
– Ты говори, говори. Думаешь, ты мне мешаешь?
Но Лера не знала, что сказать. В такие минуты она не могла почувствовать, что с ним происходит, – и терялась…
– Ты уже в Москву хочешь, Мить, да? – осторожно спрашивала Лера.
– Я не могу сейчас уезжать надолго, – отвечал он, словно оправдываясь. – По всему не могу, ты понимаешь? И не хочу, и не должен. Я сам это выбрал, я от многих предложений отказался, и в Европе, и в Америке, чтобы работать со своими музыкантами. И если я не буду с ними проводить хотя бы двести пятьдесят дней в году, а пока что даже больше, – у нас ничего не получится. Успех променял на репетиционное время, – усмехнулся он. – Но уж его-то ни на что променять нельзя. Тем более теперь – если думать про оперу…
– А какую оперу ты хочешь ставить? – заинтересовалась Лера.
– Многие захочу. – Митя снова улыбнулся ее старанию понять то, что казалось ей важным для него. – Я чувствую, что вот-вот – и многие… Но пока у меня нет настоящего сопрано, так что говорить не о чем.
– Настоящее – это какое? Какое оно должно быть?
– Не оно, а она. Это должна быть она. Да этого все равно нельзя объяснить, Лер. Ну, может быть, так: если бы у тебя был голос и слух – это была бы ты.
– Хорошее объяснение! – обиженно хмыкнула Лера. – Мне не хватает самой малости! – Она встала, прошлась по комнате и повернулась к Мите. – Ты не хочешь говорить со мной об этом? – тихо спросила она. – Ты думаешь, я совсем ничего не в состоянии понять?
– Ну что ты, подружка моя дорогая! – Он поймал ее за руку и посадил к себе на колени. – Был бы я с тобой, если бы так думал?
– Думаешь, думаешь! – покачала головой Лера. – Ах, Митя! Как же ты не чувствуешь… Конечно, я в музыке ничего не понимаю, и слух у меня не развился, как Елена Васильевна ни старалась. Это странно звучит, на меня не похоже, но я, наверное, просто Душечка, понимаешь? Потому для меня это и важно – то, что для тебя. Хоть и ничего я тебе сказать по-настоящему не умею…
– Да я же знаю. – Он прижал ее голову к своему плечу, и Лера почувствовала его дыхание на своем виске. – Только ты моя душечка, не вообще – а моя душа. – И тут же он улыбнулся и пропел ей в ухо: – Ах ты, душечка, красна девица, мы пойдем с тобой, разгуляемся…
– Погоди, добрый молодец! – сказала Лера, потирая ухо. – Вот вернемся в Москву, буду я работать, буду занята целый день – посмотрим, что ты тогда запоешь!
– Да все равно я буду работать больше и дольше. Так что тебе меня не переплюнуть!
– Митя, – вдруг спросила Лера, – а если его так и не будет… ребенка? Вообще – никогда?
Он тут же замолчал, и шутливая серьезность сменилась в его глазах настоящей.
