27 мая 1795
Я никогда не забуду четырнадцатое июля, и вовсе не потому, что это день падения Бастилии. Четырнадцатое июля 1793 года — мой последний день на службе у королевской семьи. Мне сообщили, что в моих услугах больше не нуждаются. Короля уже не было, ему отрубили голову еще в январе. Луи-Шарля решили отдать на попечение человеку по имени Антуан Симон. Он пропойца и истязатель, зато проверенный республиканец.
Я пыталась попрощаться с королевой.
— Ваше величество, — позвала я. — Ваше величество, прошу вас…
Но она меня не слышала. Она слышала только его — своего сына. Как он рыдает в своей новой комнате, этажом ниже. Все эти дни она ничего не говорила. Ничего не ела. Сидела и раскачивалась, глядя в стену.
Мадам Елизавета сказала ей:
— Крепитесь. Вы должны быть сильной. Гэсподь тоже слушал плач своего сына, когда тот был на кресте.
— Не упоминай больше при мне Господа, — отозвалась королева.
Снизу донесся шлепок, напоминающий пощечину — резкий и звонкий, — за ним вскрик. И снова плач. Королева встала и, с трудом пройдя несколько шагов, подняла с пола футляр с гитарой короля. Я часто играла на ней для Луи-Шарля.
— Возьми. Сыграй для него, — попросила королева, протягивая мне инструмент.
За нами внимательно наблюдал стражник.
— Но, ваше величество, к нему никого не пускают, — возразила я.
— Сыграй! Чтобы открыть футляр, нужно один раз повернуть ключ в замке.
Она произнесла «один», но показала мне три пальца. Так, чтобы стражник этого не видел.
— Я не смею, — пробормотала я.
В ее глазах задрожали слезы.
— Умоляю, — произнесла она. — Сыграй для него. Пусть его бедное сердце порадуется.
Затем она опустилась на пол, обхватила колени руками и зарыдала.
— Возьми! — рявкнул стражник. — Играй, пусть она замолчит!
Он был неплохим человеком и предпочел бы вести себя по-доброму, но им двигал страх. Я видела это в его взгляде. Нам всем было страшно. Все насмотрелись на повозки с приговоренными.
И я играла для Луи-Шарля. В последний раз.
Когда меня вывели из комнаты, стражник открыл футляр. Сперва он срезал ножом струны и ощупал гитару изнутри. Затем содрал обивку футляра, чтобы удостовериться, что под ней нет тайных посланий. Лишь убедившись, что королева ничего там не спрятала, он позволил мне забрать гитару.
Позже, сидя у себя, я нашла то, что королева хотела мне передать. Я повернула ключ трижды, потому что она подняла тогда три пальца. И мне открылось секретное отделение. Там лежал миниатюрный портрет Луи-Шарля на слоновой кости и мешочек с деньгами. Двадцать золотых луидоров. Глядя на них, я разозлилась.
Черт возьми, зачем она отдала их мне? Что мне с ними делать? Я не какой-нибудь маркиз с собственной армией. Я маленький и совершенно бессильный человек.
Но злость вскоре отпустила меня, и на смену ей пришла горечь. Я поняла, сколь глубоко было отчаянье королевы, раз она решила доверить мне жизнь своего сына. Я, ничтожная прислуга, — ее последняя надежда.
Ей больше некого просить о помощи. Портрет и деньги — это просьба не покидать Луи-Шарля.
Я зачерпнула монеты рукой и высыпала их обратно. Меня терзали сомнения. С двадцатью луидорами можно сбежать из Парижа, подальше от крови и смертей. Начать все сначала — где-нибудь в другом городе. Поступить наконец в театр. Разве не этого я всегда желала?
Но что, если с двадцатью луидорами я сумею чем-то помочь дофину? Подкупить Симона, чтобы тот обходился с мальчиком поласковее. Передать для него игрушек и книг. Возможно, мне позволят с ним повидаться. Тогда я смогу искупить свою вину. И ложь. И предательство. И — кто знает — возможно, мне даже удастся его спасти.
Конечно, здешняя стража приучена давать отпор заговорщикам. Комендант всегда держит ухо востро. Он рассказывал, что уже пресек несколько попыток освободить королеву и ее детей. Он осторожен как лис, и его люди в любую минуту начеку. Но ведь у каждого человека есть своя цена.
Я взяла луидор и стала его рассматривать. На одной стороне профиль короля, на другой — корона. Я подбросила монетку вверх, поймала и сжала в руке.
Орел или решка? Остаться или бежать? Искупление или свобода? — гадала я. Будто у меня был выбор.
