29 мая 1795
Герцог Орлеанский отправился на гильотину спустя, несколько недель после королевы, в ноябре девяносто третьего.
Незадолго до этого его старший сын, герцог Шартрский, вместе с генералом Дюмурье переметнулся из революционной армии к роялистам. Герцог Орлеанский тогда публично отрекся от сына, но позже обнаружили их переписку, из которой явствовало, что отречение было фальшивым. Его обвинили в пособничестве герцогу Шартрскому и Дюмурье и объявили врагом Революции.
После его ареста я снова начала играть в Пале за деньги, а по вечерам возвращалась к себе в чердачную комнатку. Прошло несколько месяцев, прежде чем я решилась навестить герцога в тюрьме. Не потому, что желала его видеть, а потому, что знала: скоро его казнят. А мне необходимо было получить кое-какие ответы, пока он жив.
— Надо же, воробушек прилетел меня проведать, — улыбнулся герцог, когда я вошла. — Отчего ты до сих пор в Париже? Улетай. Со мной все кончено. Ты теперь свободна.
— Выходит, вы рассчитывали сесть на трон, — сказала я.
Он поднял бровь.
— Выходит, ты не так глупа, как я думал.
— В Ассамблее вы вместе со всеми голосовали за казнь короля. Потому что надеялись занять его место.
— У меня не было выбора. Я кузен Людовика и всегда оставался под подозрением. Мне нужно было доказать свою верность делу Революции. Голосовать против казни означало бы голосовать за собственную смерть.
— Хотите сказать, что вы не желали власти? Я вам не верю.
— Конечно, желал. Я мечтал управлять Францией мудро и успешно. Мечтал освободить Луи-Шарля и после смерти его отца править в качестве регента. Теперь этому не суждено случиться. Франция покончила с королями. Но не с тиранами.
— Вы подкупили толпу, чтобы она штурмовала Версаль. И сентябрьские зверства — тоже ваших рук дело! — сказала я. Между нами была решетка, и это придало мне храбрости.
— Неужели? Видимо, у меня гораздо больше власти и денег, чем мне казалось.
— Не принимайте меня за дурочку. А Луи-Шарль — он ведь был препятствием на пути к вашей цели, так?
— Скорее ступенькой на пути к желаемому. Как и для тебя.
Эти слова ранили меня, но лишь на секунду.
— Теперь он сирота, — сказала я. — Несчастный, покинутый всеми. И вы голосовали за то, чтобы его заточили в башню. Чтобы его истязал этот негодяй Симон. Не отпирайтесь, я знаю, вы этого хотели. А я шпионила для вас. Доносила. Вы не человек, вы дьявол.
Черные глаза герцога блеснули злостью.
— Скажи мне, воробушек, кто позволил единственному сыну погибнуть на кресте, кто молча смотрел, как разбойники издеваются над ним? Дьявол? Нет. Хочешь называть меня дьяволом — называй. По мне, это комплимент.
По полу пробежал паук. Герцог поднял его, посадил на зарешеченное окно и проследил, как он удирает на волю.
— Почему его не отпустят? — спросила я. — Ведь он всего лишь дитя.
— Он не просто дитя, ты отлично это понимаешь. Робеспьер никогда его не освободит. Луи-Шарль умрет в этой башне, — ответил герцог.
— Но есть же и другие, помимо Робеспьера! Великие, влиятельные люди. Дантон, Демулен… Почему они не помогут ему?
— Они пальцем ради него не пошевелят. Как и ради меня. Для них в этом нет выгоды. Ты, стало быть, ничему у меня не научилась? Великие люди редко бывают добры.
Однако я не слушала его и с упорством одержимой стояла на своем.
— Наверняка есть кто-то, кто, подобно вам, умеет плести интриги, но кто желал бы видеть Луи-Шарля на свободе? — Я надеялась, что, если такие люди и впрямь существуют, он мне их назовет.
Но герцог промолчал. Он стянул с пальцев перстни и, просунув руку сквозь решетку, высыпал их в мою ладонь.
— Добавь к этому все, что ты у меня украла. Ты же не думаешь, что я не замечал? Этого тебе хватит, чтобы выбраться из Парижа.
Затем он пошел за маленький деревянный столик в дальнем углу камеры, нацарапал записку, запечатал ее и протянул мне.
— Что это? — спросила я.
— Рекомендация. Когда-то мы с тобой говорили о парижских театрах, но теперь тебе нельзя здесь оставаться. Отправляйся в Лондон. На Друри-Лейн. Человек, которому адресовано письмо, — мой друг, он тебе поможет.
— Ни за что! У меня есть деньги от королевы! Двадцать луидоров! И теперь еще ваши перстни. Я его освобожу. Раз другие не хотят ему помочь, справлюсь одна!
Он посмотрел на меня таким взглядом, какого я раньше за ним не замечала. В этом взгляде была невообразимая печаль.
— Забудь о мальчишке, воробушек, — произнес он. — Ты ничего не сможешь для него сделать. Тебе придется пойти войной против целого мира, чтобы его освободить. А мир всегда побеждает.
Спустя пару минут за ним пришли. Он отправился на гильотину в открытой повозке, беззащитный перед кровожадной толпой. Он был великолепен, до самого конца. Он не поддался им. Не дрогнул. Ни слезинки, ни крика.
А я плакала.
Так собака воет по хозяину, который ее избивал.
