30 мая 1795
Я пыталась сбежать. Всего однажды, в июне девяносто четвертого, спустя несколько месяцев после казни герцога.
Меня тогда одолевало отчаянье, потому что мой план провалился. Много недель кряду я готовилась вызволить Луи-Шарля из Тампля. Нашла полунищего гробовщика, который обещал сделать, как я просила, — доставить тело мертвого мальчика, свежее, не смердящее, к дому тюремной прачки. С этой прачкой и ее дочерью я договорилась, что они уложат тело на дно большой корзины, накроют чистыми простынями и пронесут в тюрьму, а там спрячут в бельевом шкафу. Стражник Луи-Шарля должен был затем перенести тело в камеру и подменить живого мальчика мертвым, а самого Луи-Шарля отвести в прачечную и спрятать в той же корзине, под грязным бельем. На следующее утро прачка с дочерью поставили бы корзину на телегу и увезли домой. Их никто не стал бы обыскивать, поскольку их давно знают в Тампле и ни в чем не заподозрят. Я собиралась встретить Луи-Шарля у них дома, переодеть его и перекрасить ему волосы в черный цвет, а затем, дождавшись ночи, сбежать с ним из города. Ворота на ночь закрывают, но я знаю лазейку в стене.
Это был дерзкий и опасный план, но я верила, что он сработает. Гробовщик обошелся мне всего в два луидора. Прачка с дочерью захотели шесть. Оставалось уговорить ночного стражника — я понимала, что это самое сложное. Подстерегла его, когда он направлялся домой, и предложила все, что у меня было, — двенадцать луидоров и перстни. Припасла лишь кое-какую мелочь, чтобы выбраться с Луи-Шарлем из Парижа.
Стражник без улыбки выслушал мое предложение до конца, но, когда я протянула ему оплату, рассмеялся мне в лицо.
— Ты что же, парень, думаешь, ты один такой умный? — спросил он. — Да недели не проходит, чтобы меня не пытались впутать в очередной бредовый заговор, и денег сулят куда больше! Но за мной следят. Уверяю тебя, кто-то уже мчит к Фукье-Тенвилю доносить, что мы разговаривали. Завтра меня допросят, и я отвечу, что ты мой знакомый, что ты бедствуешь и спрашивал, нет ли для тебя работы.
Фукье-Тенвиль. Это был самый ужасный человек после Робеспьера. Глава революционного трибунала — органа, вершившего суд над врагами Республики, — он каждый день отправлял людей на гильотину десятками.
Но я не поддалась страху.
— Умоляю! — воскликнула я. — Помогите, иначе он погибнет. Я достану еще денег, я…
Он улыбнулся и по-дружески похлопал меня по спине — напоказ, для тех, кто за нами наблюдал. Затем, продолжая улыбаться, он наклонился ко мне и произнес тихо и угрожающе:
— Еще раз придешь ко мне — я лично сдам тебя трибуналу. У меня жена и пятеро детей, и я им нужен живой. Мне моя голова дороже твоей.
Потом он громко сообщил, что постарается что-нибудь для меня сделать, и отправился домой, насвистывая. Несколько секунд я смотрела ему вслед, затем развернулась и пошла прочь.
Пробираясь по ночным улицам, я поняла, что мне никогда не освободить Луи-Шарля. Что я бессильна. Я его люблю, это правда, но что может любовь в мире, где царит тьма?
В ту ночь я дошла до городской стены — до той ее части, где от старости образовался пролом. Стражники там не ходили. Я надеялась уже к рассвету добраться до Кале. Моих злосчастных сокровищ хватило бы на дорогу до Лондона и на первое время там. Письмо герцога помогло бы мне устроиться в театр. Меня — наконец-то — ждала сцена.
Я должна была радоваться этой мысли.
Опустившись на колени перед стеной, я протолкнула в пролом мешок и гитару и уже сама собиралась пролезть на ту сторону, когда за спиной у меня началась оглушительная пальба.
— Не стреляйте! — закричала я и обернулась, ожидая увидеть стражников.
Но вокруг было безлюдно. Пальба продолжалась, и я поняла, что звуки доносятся не из ружей, а с неба. Над Парижем мерцал фейерверк. В честь чего?.. И тут я вспомнила: праздник Верховного существа. Революционеры покончили с королями, а заодно и с Богом. После некоторых дебатов Робеспьер решил, что Господь может оставаться в Париже, но только если будет вести себя как патриот и признает себя республиканцем. И как раз на тот вечер было назначено представление в честь обновленного божества.
Фейерверк был великолепен. Я не видела ничего подобного со времен Версаля. Глядя, как он сверкает в ночном небе, я вспомнила грустный голос Луи-Шарля:
«Совсем как мамины бриллианты».
«Как будто разбитые звезды».
«Как души, которые улетели в рай».
Я гадала: слышит ли он фейерверк из башни? Выдит ли вспышки из своего оконца? Доходит ли их свет до его заплаканных глаз?
Да, мир полон тьмы, но иногда ее рассеивают фейерверки.
Затащив гитару и мешок обратно через пролом, я отправилась назад, в Пале. Я более не колебалась, как мне поступить.
Той ночью я поняла, что никогда не попаду в Лондон.
