51 мая 1795
Бриллиантовый браслет и несколько луидоров королевы. Это почти все, что у меня осталось.
Фавель придирчиво перебирает их и качает головой.
— Нет, больше я тебе не помощник, — говорит он. — И не проси.
— Выручи меня еще один раз. Умоляю.
Он берет браслет, рассматривает его.
— Фавель, двадцать ракет. Лучших из всего, что у тебя есть. Чтобы самим звездам стало завидно.
Он молчит.
— Фавель, пожалуйста.
Он засовывает в карман браслет и деньги и целует меня в щеку. Я знаю, что будет дальше. У него нет выбора.
У меня тоже нет.
Что ж, в конце концов мне досталось именно то, чего я желала, — сцена и публика. Теперь за мной наблюдает весь Париж. Люди ни о чем другом не говорят. В Ассамблее и в кофейнях, в прачечных и на фабриках, на рынках — все разговоры только о фейерверках. Все газеты пишут обо мне. Ни одному актеру не снилась такая слава, даже великому Тальма.
Но среди тысяч моих зрителей есть лишь один, кто мне небезразличен. Лишь один.
Ради него я крадусь ночными переулками. Ради него карабкаюсь по крутым скатам. Ради него потом ныряю в тень, чудом избегая встречи со стражей. Ради него прячусь и скрытничаю, залечиваю обожженные руки, сплю среди мертвецов.
Я понимаю, что это не может продолжаться вечно. Скоро пробьет мой час. Сокровища, которыми я до сих пор расплачивалась, заканчиваются. Бонапарт в ярости. Фавель вот-вот побежит доносить.
Но я все равно отправляюсь с ракетами в ночь.
Ибо мне стократ горше было бы сидеть дома и думать о том, что герцог прав.
Что мир всегда побеждает.
Я перелистываю страницу. Осталась всего одна запись. Последняя. Первое июня 1795.
По ней размазана кровь.
— О нет, — шепчу я и захлопываю дневник. — Нет.
Как глупо было надеяться! На бумаге — кровь Алекс. Случилось что-то ужасное. Она попалась стражникам. Ее Загнали в угол или ранили, и у нее хватило сил только на эту последнюю запись — о чем? О предсмертных муках, в отчаянии и одиночестве?
Дневник начинает дрожать. Нет, это дрожат мои руки. Мое тело. Таблетки почему-то не помогают. Я хватаю баночку и отправляю в рот еще одну таблетку, затем хожу туда-сюда по комнате, дожидаясь, когда подействует.
Десять минут спустя становится только хуже. Лекарство меня больше не берет. Я смотрю на свои руки — они по-прежнему дрожат. В голове стоит гул, точнее рев, будто внутри моего черепа землетрясение. И эта сейсмическая боль будет сотрясать меня, пока я не рассыплюсь на куски.
Нужно выбраться из дома, пройтись. Куда угодно. Нельзя поддаваться.
Я стою в коридоре, пытаясь решить, куда пойти, и тут снизу доносятся шаги и голоса, а затем в двери поворачивается ключ. Отец и Джи вернулись.
— Привет. — Я стараюсь звучать как обычно.
— Привет, — отзывается отец.
— Здорово, Анди, — говорит Джи.
Джи весь помятый и плохо выглядит — лицо уставшее, глаза покраснели. Следом за ним входит какой-то амбал в темном костюме, с гарнитурой на ухе и в темных очках, под рукавами его пиджака перекатываются бицепсы. Он кивает мне, но не улыбается. Отец выкладывает из портфеля какие-то папки на стол в прихожей. Затем стягивает свитер и бросает его на пол.
— Пап? А кто это с вами?..
— Это Бертран, из спецслужбы, — отвечает отец, открывая дверь шкафа в прихожей.
— Из какой спецслужбы?.. Что-нибудь случилось?
Отец натягивает пиджак.
— Сегодня утром мы закончили обрабатывать результаты, — объясняет он, — и какой-то мерзавец слил информацию. Через час-другой все появится в интернете. Вся работа коту под хвост.
