Я открываю дверцу машины, но он хватает меня за руку.
— Слушай, и так тяжело… — Мой голос обрывается.
Он прижимается лбом к моему лбу, затем отпускает меня.
Отец сидит за столом, одетый, и завтракает. Когда я захожу, он отрывает взгляд от ноутбука.
— Анди? Я думал, ты у себя, еще спишь. Ты откуда?
— Ходила встречать рассвет.
Он смотрит на меня с таким видом, будто я ему сообщила, что поступила в Гарвард.
— Правда? — спрашивает он.
— Правда.
— Это здорово, Анди. Я рад за тебя.
— Да, было здорово.
Это было самое прекрасное, самое чудесное приключение в моей жизни. Но оно закончилось. Теперь мне больше всего хочется доползти до матраса и свернуться в клубок.
— Я сходил за круассанами, — говорит отец. — Хочешь? Кофе тоже есть.
— Да нет, пап, спасибо. Пойду лучше досплю. Мне же сегодня надо съездить в музей Малербо, потом еще поработать над черновиком. К вечеру все тебе покажу. Включая предисловие. Ты когда вернешься?
— Поздно — весь день проторчу в лаборатории, а потом этот званый ужин… Слушай, а ты не шутишь?
— Ты о чем?
— У тебя правда к вечеру будет готов черновик?
— Да. Я уже почти все написала. Только нужно побольше картинок про Малербо, вот я и еду в музей.
— Что ж, отличные новости. Я тобой горжусь. Может, не зря я тебя сюда привез.
Я улыбаюсь. Улыбка отбирает у меня последние силы.
— Может, — отзываюсь я.
У себя в комнате я закрываю дверь и сажусь на матрас. Затем достаю из рюкзака телефон. Надо позвонить Виржилю. Сказать, что я была неправа. Попытаться все исправить.
Но я вспоминаю его слова про мои грусть и злость и понимаю, что он не видел и десятой части засевшей во мне дряни. Как рассказать ему про тоску? Про колеса, которые у меня вместо карамелек? Как признаться, что иногда меня тянет к краю крыши или к перилам моста? Как объяснить, что со мной случилось?
Невозможно. Значит, не буду.
Я ложусь и пытаюсь заснуть, но сон не идет. Все мысли о Виржиле. Может, музыка поможет расслабиться? У меня снова есть айпод. Хотя нет, музыка опять напомнит о нем.
Я тянусь за дневником Алекс.
