18 мая 1795
Сегодня я не осмелилась выходить ночью. Бонапарт удвоил патрули, моя последняя вылазка его разъярила. И немудрено: фейерверк был великолепен. Но я не должна попасться. Нужно выждать время. Буду сидеть за своим столиком в «Фуа» и есть суп, как и полагается законопослушному гражданину. И буду писать в дневник.
Что ж, возвращаюсь назад, в 1791-й. Проведя без малого два печальных года в Тюильри и убедившись, что революция продолжает набирать силу, Людовик принял решение покинуть дворец, Париж и свой народ. Побег планировался к началу лета, когда кончатся дожди и дороги подсохнут. Король намеревался бежать в крепость Монмеди, что на границе с Австрией, чтобы там с помощью верного маркиза де Буйе начать собирать войска.
Предполагалось, что они покинут Париж под покровом ночи. Мадам де Турзель, придворная гувернантка, должна была притвориться русской дворянкой, Луи-Шарль с сестрой — ее детьми, королева — гувернанткой, а король — слугой. Побег готовили брат ее величества Леопольд Австрийский, шведский посол граф фон Ферзен, несколько горничных и охранников — и я.
Всю весну 1791 года в карманах моих бриджей появлялись то монеты, то драгоценные камни, завернутые в тряпочки: я носила их каретному мастеру, конюху, портнихе. Я раздобыла простое черное платье для королевы, льняную рубаху для короля и все необходимое для Луи-Шарля, которого предстояло одеть как девочку. Я понятия не имела, когда они собирались уезжать. Это знали всего несколько человек.
— Никому ничего не рассказывай, — наставляла меня королева, — даже тем, кто на нашей стороне. Ни горничные, ни слуги ничего не должны знать. Всюду шпионы. Пообещай, что никому не скажешь! От этого зависят наши жизни. — Она достала Библию и попросила меня возложить на нее руку. — Поклянись, — велела она, — передо мной и перед Господом.
Я внутренне содрогнулась. Как я могу поклясться Господу не делать того, что уже обещала сделать дьяволу? Но отказаться равносильно признанию в предательстве.
Придется кому-то солгать, но кому? Герцогу или королеве? Узнай герцог о моей измене, мне несдобровать. Однако предать королеву — значит утратить ее расположение. Сейчас она пленница и не наделена властью, но ведь это может измениться.
Я положила руку на Библию и поклялась. В моей голове созрел план. После известия о побеге короля герцог наверняка начнет меня допрашивать. Я притворюсь, что удивлена не меньше его — ничего не знаю, не видела и не слышала. Объясню, что король и королева держали все в тайне, а если кто из прислуги и знал об их планах, то им, верно, хорошо заплатили, потому что никто не проговорился.
У меня все получится, уговаривала я себя, ведь я актриса!
Герцог мне поверит. Возможно, он и вовсе не станет меня допрашивать. Если он и впрямь желает его величеству добра, значит, будет рад спасению королевского семейства.
Каждый вечер, встречаясь с герцогом в его покоях, чтобы отчитаться, я лгала ему. И притворялась перед его гостями — Демуленом, Маратом, Дантоном, Робеспьером, Колло д'Эрбуа, д'Эглантином и всей шайкой якобинских разбойников, включая Сантерра, пивовара из Сент-Антуана; Фурнье, неуемного бунтовщика, который когда-то изготавливал ром на далеком острове Сан-Доминго, а теперь, разорившись, ошивался везде, где бы ни намечались волнения или беспорядки; а также учителя английского по имени Ротонд, который разгуливал по клубу якобинцев во время выступлений Робеспьера, высматривая насмешников, чтобы после избить их до полусмерти.
Мне было тревожно в присутствии этих людей. Я не понимала, зачем герцог собирает их у себя. Он хочет помочь королю — тогда зачем садится за стол с теми, кто мечтает покончить с монархией? Зачем кормит и поит их, а иногда и дает им золото? Прежние сомнения вновь охватили меня: не лукавил ли герцог, говоря, будто он на стороне короля? Видимо, он почувствовал мое смятение, потому что однажды, когда Дантон ушел, он обнял меня за плечи и сказал:
— Пойми, воробушек: враг моего врага — мой друг.
И я поняла: он хочет обернуть одних против других с целью получить некое преимущество. Его слова меня немного утешили: одним беспокойством меньше. Тем более что забот у меня и так хватало. Требовался весь мой актерский талант, чтобы голос не дрожал и ноги не подкашивались, когда я лгала герцогу. Однажды мне уже пришлось почувствовать, какая у него тяжелая рука, и я понимала, что это повторится, если он узнает о моем предательстве. Иногда, закрывшись у себя в чердачной комнатке, я склонялась над тазом, и меня рвало от страха.
Что ж, я ведь хотела играть. Хотела много ролей. И герцог мне их предоставлял — роль мальчишки, шпиона, слуги, гражданина, бастарда, роялиста, бунтаря, патриота, якобинца. И я их играла. Иногда по утрам в мою дверь стучался Николя, старый слуга — единственный из людей герцога, кто знал, что я на самом деле не мальчишка, — и я выскакивала из постели в страхе, потому что спросонья не могла вспомнить, кем мне сейчас положено быть.
Уняв дрожь в руках, я умывалась, перевязывала грудь и одевалась. Завтракала булочкой с маслом и джемом и кофе, которые Николя оставлял для меня за дверью. И отправлялась в Тюильри.
По дороге я читала афиши и слушала, что выкрикивают разносчики газет. Новости были однообразно скверными. Зима опять выпала чрезмерно холодная. Сена замерзла. На окраинах города появились волки. Рабочие в провинциях бастовали. Австрия и Англия, разгневанные заточением короля в Тюильри, грозили войной.
По вечерам я ходила на собрания кордельеров и якобинцев, как мне велел герцог, и слушала там Дантона и Робеспьера. А по дороге домой плохо одетые люди совали мне в руки листовки, в которых короля и королеву изображали в виде свиней или коз, пожирающих Францию. Год выдался урожайным, так отчего же у нас нет зерна? — вопрошали авторы листовок. И отвечали: оттого что Людовик тайно отдал приказ прятать зерно, чтобы изголодавшиеся парижане подчинились ему. А в прошлом году он потратил двадцать восемь миллионов ливров на оплату картежных долгов своего брата. Деньги лились в карманы королевской семьи, пока французские дети голодали.
Итак, я по-прежнему мало что знала про свой завтрашний день, но про короля знала точно: дела его идут совсем плохо.
Когда двадцатого июня я прибыла в Тюильри, я тотчас почувствовала: что-то происходит. Королева была взволнованна и бледна. Мадам Елизавета раздражалась более обыкновенного. Король отказывался от еды. Я догадалась, что они хотят бежать этой ночью, и ледяной ужас сжал мое горло.
Они не понимают, что делают! Неужто забыли про Бастилию? Про штурм Версаля? Про то, как парижская толпа любит рубить головы с плеч? Забыли вопли презрения, доносившиеся из-за ограды Тюильри? Неужто никто не сообщил им, о чем говорят на рынках и как простолюдинки грозятся вырвать их королевские печенки себе на ужин?
Они были пленниками в стенах дворца, но эти же стены защищали их от внешнего мира. А теперь они собирались выйти наружу, со своими белоснежными руками и благородными речами. Да, в Монмеди они, возможно, окажутся в безопасности, но ведь туда надо еще добраться.
В тот день я была особенно ласкова с Луи-Шарлем. Прячась от горничных, я воровала из шкафа простыни, чтобы мы с ним могли построить крепость, таскала с кухни его любимые сладости — и по кусочкам скормила ему целый бифштекс, чтобы подкрепить его перед дорогой.
Вечером я помогла ему помыться, надеть ночную рубашку и потом, когда он поцеловал родителей, тетку и сестру, уложила его в постель. Он никак не мог устроиться удобно и все требовал новых сказок.
— Не покидай меня, Алекс, — попросил он, когда я закончила последнюю сказку, про Белую Кошку. — Ты обещала, что не покинешь меня.
— Не покину, Луи-Шарль, — ответила я. — Но, возможно, настанет день, когда вы меня покинете.
— Нет! Никогда. Вот стану королем и сделаю тебя своим главным министром, чтобы ты всегда была со мною рядом.
Я улыбнулась и напомнила ему, что женщины не бывают министрами. Затем добавила, что надо спать, не то его матушка огорчится. Когда он закрыл глаза, я тихо собрала его любимых солдатиков, лошадок и лото в деревянную коробку и оставила ее возле кровати, надеясь, что те, кто придет его будить, заметят ее и заберут: пусть у него будет хоть какое-то развлечение в дороге.
— Спокойной ночи, Алекс, — пробормотал он, когда я покидала комнату. — Храни тебя Бог.
Бог не станет меня хранить. Я уже продала душу дьяволу. Но ради Луи-Шарля я обернулась в дверях и прошептала:
— И вас пусть хранит Господь, маленький принц. Да пребудет Он с вами в пути.
