25 мая 1795
Словно кто-то спустился в склепы парижских кладбищ, в недра катакомб и еще ниже — в саму преисподнюю, — чтобы натравить на город демонов Люцифера.
Но кто? — замирая от ужаса, гадала я по пути в Пале. Кто открыл врата ада?
Все началось с хриплого испуганного шепота на улицах, в кофейнях, у заборов, у рыночных прилавков: заключенные готовят мятеж! Роялисты, священники и прочие враги Революции. Как только прибудут армии герцога Брауншвейгского, они объединятся с заключенными и перережут весь город!.. Шепот становился все громче, пока не перерос в боевой клич.
Я была в Тампле и накрывала ужин, когда снаружи донеслись крики. Один из стражников с усмешкой посоветовал королеве подойти к окну и взглянуть на свою подругу, принцессу де Ламбаль. Не успел он договорить, как за окном появилась голова светловолосой женщины, надетая на пику. Королева упала без чувств. Я бросилась задергивать шторы и увидела внизу толпу, которая выла, бесновалась и хохотала. Теперь нам оставалось только уповать на прочность стен старой крепости.
Люди стояли много часов, распевая свои песни, пьянствуя, требуя смерти короля, грозясь ворваться в Тампль и расправиться с ним голыми руками. В конце концов к ним вышел комендант с охраной и велел всем разойтись. Ему ответили, что они, добрые люди Парижа, намерены очистить город и его тюрьмы от предателей Революции и что Людовик — самый главный предатель. Комендант отвечал, что многие преступления короля еще предстоит расследовать, а кто не согласен и хочет отобрать у народа Франции возможность вершить над ним честный суд — пускай поостережется, не то сам окажется за решеткой.
Это их отрезвило. Они прекратили изрыгать угрозы и стали расходиться, а комендант вернулся в крепость. Я слышала, как он сказал одному из охранников:
— Добрые люди… Да среди этих добрых людей полно бывших заключенных. Я многих узнал.
После этого он приказал удвоить караул, а меня, служанку и троих поварят отправил по домам. Я пошла на юг по самым тихим улочкам, нарочно избегая рынков и прочих мест, где собирается чернь. В одном из переулков была винная лавка, и там шумела толпа. Я хотела повернуть назад, но не успела. Какая-то женщина заметила меня.
— Экий симпатяга! — воскликнула она. — Иди-ка сюда, мой сладкий! Принцесса жаждет твоего поцелуя!
Они сняли голову с пики и положили ее на стол. Пьяный человек щипал ее бескровные щеки. Другой целовал ее в безвольные губы. Третий поправлял ей прическу. Мне хотелось закричать, закрыть глаза, броситься бежать, но я не смела, зная, что за мной погонятся. «Ты же актриса, — прошептала я себе. — Играй».
— К черту! — воскликнула я. — Не буду я целоваться с проклятой аристократкой! Пускай сама меня целует. Вот сюда! — Я повернулась и шлепнула себя по заднице.
Они захохотали. Кто-то хлопнул меня по спине. Другой протянул мне вина. Третий, трезвый и тихий, принялся меня допрашивать.
— Ты кто такой, парень? — спросил он. — Куда направляешься?
Я сказала, что я слуга из Тампля, иду домой ночевать. Он спросил, патриот ли я. Я ответила: разумеется. На моих пуговицах было написано: «Свобода или смерть», а к жилету приколоты революционные ленты. Кивнув, Жан — так он мне представился — назвал меня истинным сыном Франции и предложил остаться. Больше часа я пила с ними, смеялась с ними, пела их песни.
А потом Жан заявил, что пора возвращаться к работе на благо Республики. Он пообещал выставить всем еще вина, но сперва — дело. Я хотела уйти, однако он меня не отпустил.
— Мне нужно выспаться, — сказала я.
— Враги Революции не дремлют, — отвечал он. — А значит, и ее защитники не должны спать. — И мы двинулись по улице.
— Куда мы идем? — спросила я.
— Назад к тюрьме Ла-Форс.
Тут он отвернулся поговорить с кем-то из своих спутников, и очень кстати, потому что я больше не могла притворяться. Меня обуял страх. В тюрьме Ла-Форс еще недавно держали принцессу де Ламбаль. Я попыталась отстать, свернуть в переулок, но людей было слишком много, толпа несла меня вперед. Вскоре со стороны тюрьмы начали доноситься крики.
— Давай, мой мальчик! — воскликнул Жан, проталкивая меня в ворота. — Удобрим корни свободы кровью ее врагов!
Во дворе уже столпились люди и горел огромный костер. Рядом с ним была груда тел — мужских и женских. Я застыла в ужасе, когда мимо меня пробежала женщина в разодранном платье. За ней с хохотом гнались трое мужчин. Когда один схватил ее, она закричала:
— Помогите!.. — но тут же тяжелая дубина обрушилась на ее голову, и она умолкла.
Жан сунул что-то мне в руку. Я опустила взгляд и увидела обломок доски с торчащими гвоздями.
— За дело, гражданин! — закричал Жан.
Я бросила доску на землю. Жан схватил меня за шиворот и приказал снова ее поднять. Я отказалась. Тогда он ударил меня. Я пыталась вырваться, кричала, лупила его кулаками и уже была уверена, что сейчас он меня убьет, когда рядом раздался голос:
— Жан, пусти его! Это человек герцога!
Это был Ротонд. Я много раз видела его у герцога в гостях.
— Какого черта? — спросил Жан. — Я не доверяю ему. Он не патриот! Он бесхарактерный, как баба. И предатель.
— Я тебе говорю, это мальчишка Орлеанского. Убьешь его — будешь отвечать перед самим герцогом, — сказал Ротонд.
Жан сплюнул.
— Ладно, катись отсюда, сопляк, — прорычал он, толкая меня с такой силой, что я упала на четвереньки на булыжник. — Вали к своему хозяину. Передай, что у нас тут работа кипит.
Обезумев от страха и едва разбирая его слова, я поднялась на ноги и побежала прочь. На улицах, по которым я мчалась, было темно. В окнах не горел свет. Я стучала во все двери, надеясь, что кто-то меня впустит: я боялась, что ноги не донесут меня до Пале. Но никто не открывал. Добрые люди Парижа спрятались за семью засовами, потому что добрые люди всегда так поступают. Множества кровавых расправ можно было бы избежать, если бы не равнодушие добрых людей.
Я старалась держаться в тени и ныряла в закоулки, едва заслышав голоса или шаги. В Пале я спотыкаясь поднялась по лестнице и упала на кровать. Через минуту за мной явился Николя.
— Рассказывай, — потребовал герцог, как только я вошла в его спальню.
И я рассказала. Пустым, безразличным голосом перечислила все, что видела. Голову принцессы. Толпу у Тампля и у Ла-Форс.
— Столько трупов… — вспоминала я. — У многих отрублены руки и ноги. У других головы. Мужчины, женщины. Я видела мертвого ребенка. Мальчика. Ему было лет двенадцать…
Герцог стоял перед зеркалом и готовился к выходу. Он был одет не в обычный свой роскошный наряд, а совсем просто. Серая накидка, невзрачная войлочная шляпа — в таком виде я бы его не узнала, так мог выглядеть любой парижский прохожий. Подобные люди незаметны в толпе. Под шляпой лица герцога было почти не видно, но отраженные в зеркале глаза сверкали при свечах. Это были глаза цвета полуночи.
И туту меня перехватило дыхание.
Я уже видела это лицо. Той страшной ночью, когда пал Версаль. Я вспомнила того, кто стоял в толпе, натянув шляпу на лоб, и раздавал золотые монеты, подстрекая к разбою и расправе. Его глаза тоже были — цвета полуночи.
Герцог обернулся.
— Ах, воробушек, — сказал он. — В какие времена живем!
Я кивнула, не в силах произнести ни слова.
— Кажется, весь Париж сошел с ума.
— Да, — прошептала я. — Кажется.
Он подошел поближе и наклонил голову.
— Что-то ты бледная, — заметил он и налил в стакан бренди. — Выпей. Тебе станет лучше.
Как только дверь за ним закрылась, у меня подкосились ноги. Стакан выпал из моей руки и разбился о мрамор. Я поняла, кто распахнул врата ада и напустил на нас демонов.
— Зачем?.. — шептала я в тишине. — Зачем?
Вместо ответа из моей памяти выплыли голоса. Я зажала уши руками, но они не умолкали. Убийца Жар: «Вали к своему хозяину. Передай, что у нас тут работа кипит». Бабушка: «Настанет день — и тебе встретится сам дьявол, девочка». Луи-Шарль: «Мама его не любит. Я слышал, как она говорила про него с тетей Елизаветой. Будто он строит из себя революционера, а на самом деле просто хочет сесть на трон». И герцог: «Враг моего врага — мой друг».
Все это время он лгал мне. У него и в мыслях не было помогать королю. Король его враг, а враги короля — то есть революционеры — его друзья. Это его золотом оплачены бунты и беспорядки. И то, что я видела сегодня, — дело его рук.
Я сжала виски руками, надеясь выдавить это знание из головы.
— Зачем? — выкрикнула я в тишину пустой комнаты. — Зачем, черт побери, зачем?!
Ярость овладела мною. Я швырнула свечу об стену, затем разбила вазу, смела склянки с туалетного столика… Внезапно чьи-то руки схватили меня, и я услышала:
— Уймись! Уймись, говорю тебе!
Это был Николя. Стряхнув его с себя, я продолжила бесноваться — рвала наряды герцога, ломала его украшения, пока старик не дал мне пощечину.
— Да что с тобой? Что на тебя нашло? — недоумевал он.
— Это все он, это герцог! — бушевала я. — Он стоит за резней! Он за нее заплатил!
— Придержи язык, — нахмурился Николя. — Ты не в себе.
— Он хотел помочь королю, он сам так говорил! — кричала я. — Все это время я верила, что помогаю ему спасти короля!
Николя рассмеялся.
— Так-таки и верила, девочка? Или то было удобное оправдание? Впрочем, сейчас уже не важно. Просто он оказался лучшим лицедеем, чем ты. Править Францией — единственное, чего желает герцог. Сегодня вечером он поможет предводителям Революции избавиться от врагов. Он заплатил парижским отбросам, чтобы они сделали всю грязную работу. Революционеры многим ему обязаны и скоро оплатят свой долг сполна. Они сделают его королем.
— Я тебе не верю! Революционеры хотят разделаться с монархией, они же только об этом и говорят.
— Чего хотят революционеры и что они вынуждены будут сделать — не одно и то же. Революция висит на волоске. Если ее не подавят пруссы — подавят роялисты. Нам нужен сильный правитель. Кто-то, кого одинаково поддержат все. Герцог Орлеанский! Он существо самой редкой породы — якобинец голубой крови, одновременно роялист и революционер. Кто лучше него объединит разобщенную Францию?
— Ноу Франции уже есть король, — возразила я. — Людовик попреж-нему король.
— Это не надолго.
— Ты хочешь сказать, его отправят в провинцию?
— Отправить-то отправят… Но не в провинцию. Сперва будет суд. Просто для вида. А потом — гильотина.
Ярость отпустила меня. На смену ей пришел страх.
— Но есть дофин! — Я схватила Николя за рукав.
Он кивнул.
— Да. И его объявят королем. А герцог станет регентом. И будет править страной.
— До тех пор, пока Луи-Шарль не подрастет. Когда он станет совершеннолетним, герцог не сможет больше править, верно? — спросила я, хватаясь за последнюю надежду.
— Дофин — мальчик болезненный, как и его покойный брат. Многие считают, что он не доживет до десяти лет, не то что до совершеннолетия.
— Нет! — Я затрясла головой, не желая больше слышать ни слова.
Все это время герцог Орлеанский строил планы, чтобы погубить короля. Каждая ошибка, совершенная Людовиком, была ему на руку. Каждая победа, одержанная революционерами, помогала ему. А также неурожаи. И холодные зимы. И голод. И угрозы соседей. И гражданская война. Все складывалось в его пользу.
И я сама, собственными руками, тоже ему помогла.
Осознание кинжалом вонзилось в мое сердце. А вдруг я невольно выдала ему чьи-то имена? И кто-то сегодня погиб, оттого что я рассказала про его встречу с королем или про письмо к королеве? Что, если это из-за моих слов Луи-Шарль и его семья оказались в заточении? Я взвыла как раненый зверь и сползла на пол. Меня душили слезы.
— Поздно плакать, — сказал Николя, склонившись надо мной. — Вставай. Собери осколки и ступай. Чтобы к возвращению герцога тебя тут не было.
Но я не встала. Я лежала на полу, пока свечи не сгорели дотла, а утреннее небо не порозовело. Тогда я вспомнила, что мне пора на работу в Тампль, что Луи-Шарль ждет меня.
Я встала на четвереньки и хотела подняться, но тут увидела свое отражение в зеркале герцога. На меня смотрел незнакомец. Человек с бледным как мел лицом, по которому размазаны слезы, и с мертвыми глазами.
Я подползла поближе, отметая битое стекло, рваную одежду и рассыпанные драгоценности, и прикоснулась пальцами к незнакомцу в зеркале.
— Это Париж сошел с ума? — спросила я. — Или ты?
