Я потрясенно перевожу дух. Алекс оказалась свидетельницей кровавой резни. Хуже того, она думает, что это она во всем виновата. Я помню, как мы проходили сентябрьские убийства в школе. Там были жуткие истории. Наша учительница, мисс Хаммонд, сказала, что о причинах этого кошмара много спорили — с того времени и до сих пор. Некоторые историки объясняли зверства спонтанным выплеском жестокости, массовым помрачением рассудка, подпитанным страхом и истерией. Другие утверждали, что кровавый беспредел был тщательно спланирован и срежиссирован теми, кто хотел избавить Париж от контрреволюционеров.
— Ну? А на самом деле? — спросила тогда Арден Тоуд.
— Либо первое, либо второе. Либо то и другое. Либо нечто третье.
— Вы, типа, так шутите, да?
— Я пытаюсь продемонстрировать вам, мисс Тоуд, что ответ зависит от угла зрения. Мария-Антуанетта однозначно видела происходящее в ином свете, нежели, скажем, бедолага каменщик, который смотрел, как его ребенок умирает от голода, и который сам боялся погибнуть от рук прусского солдата. Для первой это было бессмысленным кровопролитием. Для второго — скажем так, неизбежным злом.
— И че, можно и на экзамене вот так же ответить?
Мисс Хаммонд вздохнула.
— Поймите, история — это как тест Роршаха[43]. То, что вы видите, глядя на нее, рассказывает о вас самих не меньше, чем о событиях прошлого.
Я вспоминаю слова мисс Хаммонд и думаю про Алекс. Она была частью этой истории. Видела ее вблизи, собственными глазами. И то, что она увидела, привело ее на грань безумия.
