26 мая 1795
Сегодня я дожидаюсь темноты на берегу реки. Вечернее небо безоблачно. Подле меня корзинка с моими ракетами.
Рядом сидит престарелая куртизанка мадам дю Барри и держит меня за руку. Я помню, как ей отрубили голову. Весь Париж это помнит. Она визжала до последней секунды. А сейчас она упрашивает меня: пожалуйста, подумай об абрикосах… о запахе роз… о пузырьках шампанского на языке…
Мертвые умеют обкрадывать так, как мне и не снилось. Они вытягивают из меня все самое дорогое. Прикосновение шелка. Шлепанье дождинок по мостовой. Запах снега на ветру. Забирают все, оставляя мне только привкус земли и пепла.
Я не могу думать о розах. Я думаю о гильотинах и о могилах.
Она морщится и говорит: это я и сама бы смогла. И уходит прочь.
Я как-то призналась Бенуа, что вижу их. Он сказал, что я окончательно и бесповоротно спятила. Но я не виню мертвецов. Не они свели меня с ума. И не сентябрьские убийства — хотя, конечно, они сыграли свою роль. И не казнь короля. И не то, что герцог Орлеанский был среди проголосовавших за эту казнь. И не ад Вандеи, где пылали целые города, где французы расстреливали французов. Женщин. Детей. Иногда их связывали цепями и топили в реке.
И не террор Робеспьера, когда тысячи людей лишались жизни на гильотинах, и крови текло столько, что парижане поскальзывались на улицах, собаки лакали кровавые лужи и над городом черными тучами кружили мухи. Я оставалась спокойной даже в тот день, когда герцога арестовали за измену и бросили в тюрьму.
Но я обезумела в час, когда забрали Луи-Шарля.
Его тюремщики сказали, что до них дошли слухи о заговоре: кто-то собирается вызволить принца и его мать из Тампля — а посему Ассамблея приняла решение их разлучить, чтобы их сложнее было похитить. К тому же, заявили тюремщики, Луи-Шарлю пора учиться быть добрым республиканцем. Настало время воспитывать его в духе Революции.
Королева сопротивлялась до последнего. Она заслонила Луи-Шарля собой и воскликнула, что им придется убить ее, прежде чем они прикоснутся к мальчику. Ей на это ответили, что убьют не ее, а Марию-Терезу. В конце концов она сдалась, чтобы спасти жизнь дочери.
И они его уволокли. Ему было восемь лет.
Когда его взяли, я шла по коридору — несла ужин для королевской семьи. Стражники как раз вырывали Луи-Шарля из рук матери и оттолкнули меня в сторону. Я упала, поднос с грохотом ударился о каменный пол.
Я почти ничего не помню о том вечере. Только лицо Луи-Шарля, его красные от слез глаза. Он озирался в поисках матери, но не мог ее найти. Тогда он увидел меня и потянулся ко мне, а я к нему, и на мгновение наши руки соприкоснулись. В его глазах я успела разглядеть такой ужас, и такую горечь, и столько невинности… и что-то еще — что-то, чего лучше мне было не видеть, — то самое, что погубило меня.
Этот миг не дает мне покоя. Он меня преследует и мучит. Я бы так хотела вернуться в прошлое и все изменить! Переиначить эту историю с самого начала. Сделать так, чтобы моя семья не попала в Версаль. Чтобы карета короля не остановилась на городской площади. Чтобы я никогда не слышала, как этот мальчик смеется.
Я больше не боюсь ни боли, ни крови. Меня не пугают ни стражники, ни гильотины.
Единственное, что теперь внушает мне страх, — это любовь.
Ибо я видела ее, испытала ее и знаю наверняка: губит любовь, а не смерть.
