Резьба по живому полностью

– Мой старик… я купил им со старушкой дом в классном районе в Барнтоне, а не в ебенях каких-то. Отвез их туда на тачиле. Нехилый такой сюрприз. Подвез к этому крутому комплексу со стенами и воротами, ландшафтными садами и участком и вручил им ключи. А он такой типа, срать я на это хотел: даже из машины не вышел. У мамани глаза по полтиннику – дом ее мечты, а этот гондон даже не вылез его заценить. И ее тоже не пустил. Типа не хочу того, что «нажито на чужом горе». Так и сказал: «нажито на чужом горе». Ты, блядь, прикидываешь?

Франко молчит, глядя на море. Смеркается. Не на шутку холодает.

– Людей бывает трудно просечь, – высказывается он, а потом переводит взгляд на Антона: – А кто, по-твоему, убил Шона?

Антон холодно смотрит ему в глаза:

– Легче всего сказать, что Пауэр или кто-то из его кодлы. Но это было бы брехней. Просто я не в теме. Но если выяснишь, дай мне знать. Я ж говорю: у Шона были свои косяки, но он мне нравился.

– Хотя и не настолько, чтобы прийти на его похороны.

– Если кто-то умер, тут уже ничем не поможешь. – Антон мягко пожимает плечами. – Думаешь, половина этих додиков, что там были, этих ебучих упырей и правда хотели почтить память Шона? Если бы я заявился, возникла бы напряженка – из-за Пауэра и парочки других. Свое уважение я выразил тем, что не пришел.

Франко задумывается над этим и вспоминает стычку с Ча Моррисоном.

– Не поспоришь.

– Знаешь… у нас есть что-то общее, – вставляет Антон с легкой тоской в голосе. – Шон был не таким сыном, как тебе хотелось. А мой старик был не таким отцом, как хотелось мне.

– Ну, мы оба уже не в том возрасте, чтоб заморачиваться с бумагами на усыновление.

Антон громко хохочет:

– Знаешь, приятно встретить того, кто тебя не ссыт.

– Откуда ты знаешь, что я не понтуюсь?

– Знаю, – говорит Антон. – А еще я в курсах, что ты ничё против меня не имеешь.

Франко улыбается:

– А если б имел?

– Тогда бы ты был уже трупом, – говорит ему Антон, – и твоя жена с детишками. – Он показывает трубу из «Теско».

На светящемся желто-зеленом экране отображается СМС от Мелани:

– Ты бы позвонил, – бесстрастно говорит Антон Миллер и протягивает телефон.

Фрэнк Бегби берет его и прислушивается к дыханию молодчика. Ничего не заметно.

На уроке сальсы в Танцевальной школе Санта-Барбары было многолюдно, и все приходили парами. Мелани увидела в группе двух геев и обратила внимание, что Джим пялится на этот самый эпатажный дуэт. Потом он пригляделся к другим парочкам и, отметив, что больше никого это не волнует, кажется, потерял к ним интерес. В конце урока Мелани разговорилась с двумя мужчинами, Ральфом и Хуаном, и выяснила, что они оба тоже работают в Университете Санта-Барбары. Все четверо решили зайти вместе выпить в винный бар через дорогу.

Это вошло в привычку, и нередко им составляли компанию Сула и другие ученики. Джим был одним из немногих, кто никогда не пил спиртного. Это были спокойные посиделки, и, пожалуй, лишь раз все они действительно напились, а Джим немного отрешенно над ними прикалывался.

Мелани просыпалась дважды: сначала почти в два часа ночи, а потом снова после пяти, но оба раза умудрялась забуриться обратно в царство сна. Очнувшись снова, она приходит в ужас оттого, что уже почти десять, а она совершенно разбита. Тем не менее она заставляет себя встать и пойти в душ, а потом одеться под какую-то странную британскую телепередачу на заднем плане. На Саут-Клерк-стрит она находит кафе, где можно позавтракать, и с радостью обнаруживает, что его ассортимент вполне приемлем для ее калифорнийского вкуса. Два эспрессо помогают ей проснуться.

Еще одно сообщение от Гарри Паллистера, теперь уже трезвого и покаянного:

– Мелани, это Гарри, Гарри Паллистер. Я вижу по своему определителю номера, что я тебе вчера звонил. Очень смутно припоминаю. Я был пьяный вдрызг, и я извиняюсь. У меня проблемы, депрессия, и я взял больничный, чтобы подлечиться, и еще вступил в АА. Пожалуйста, прости меня. Это Гарри Паллистер, – повторяет он. – Ладно, пока.

– Пошел ты нахуй со своей мудотней, – говорит Мелани вслух в свой телефон.