Богданов, понимая волнение летчика, сам проколол отверстие и привинтил ему орден. После построения личный состав полка направился в столовую. Торжественный ужин закончился быстро. Анатолий несколько раз незаметно поглядывал на свой блестевший золотом орден. Он не ожидал, что так быстро сможет получить боевую награду. Хотя, конечно, мечтал о ней. Теперь в полку раз, два… пять орденоносцев! Он пятый!
После ужина к Фадееву подошел Глеб Конечный, необычайно тихий, поникший, — это Анатолий почувствовал сразу.
— От души поздравляю с наградой, Толя, — сказал Глеб, обнимая друга.
— Спасибо, как у тебя дела?
— Радостей мало, летаю редко. Стыдно людям в глаза смотреть. Только в воздухе оживаю немного, да и сам боюсь, как бы чего не случилось. Тогда вообще запрячут и опозорят перед людьми.
— Перестань, Глеб, все обойдется.
— Как сказать? Кутейников лютует. Другие ребята при нем сохраняют нейтралитет, хотя без него сочувствуют мне. Один Базаров со свойственной ему прямотой поддерживает без оглядки на начальство. Слушай, я давно хотел тебя спросить, но ты вдруг исчез. Девчата тебе пишут?
Фадеев посмотрел на Конечного, не понимая, к чему он клонит. Ответил спокойно:
— От Нины письмо получил. Почему это тебя интересует?
— Дело в том, что… — Глеб замялся, — …я написал Шуре, что ты не вернулся с боевого задания.
— Ты с ума сошел, Бесконечный?! — набросился на него Фадеев.
— Узнала Вика, что ты не вернулся, и сказала Шуре. Та спросила у меня, я и ответил, как было.
— Ясно, — прервал его лепет Фадеев. — Подсунул ты мне поросеночка.
Он мысленно прикинул, если сегодня же написать письмо Нине, когда она его получит? И хорошо, если Вика не поспешит сообщить Нине печальное известие.
Конечный в это время стоял, опустив голову в ожидании дальнейшего разноса, но Анатолия уже заботило другое.
— Так что ты говорил о Кутейникове? Не дает тебе летать? Почему? Пойдем к комиссару!
— Уже поздно, неудобно, — отбивался Глеб.
— Не хочешь — я один пойду! Где его землянка? — настаивал Фадеев.
— Товарищ батальонный комиссар, почему командир первой эскадрильи капитан Кутейников не выпускает Конечного в воздух? — выпалил Фадеев, войдя в землянку комиссара.
— Он летает, но помалу. Сейчас самолеты беречь надо, поэтому их не каждому летчику доверяют. Твой ведомые тоже сидят.
— Это другое дело. Сейчас я о Конечном говорю. Он мой друг. Мы одного выпуска.
— Вон оно что! Значит, Конечный другу пожаловался?
— Нет, просто поделился своими заботами. Может, он и не прав, но он думает, что ему летать не дают потому, что не доверяют, что был сбит и долго выходил из окружения.
— Твой друг напрасно нервничает. Сомнений в его преданности Родине нет. Передай ему, пусть перестанет хныкать и держится поумней.
— Есть, товарищ комиссар! — Фадеев круто повернулся и направился к выходу.
Подожди, куда побежал? Как ты себя чувствуешь?
— Нормально!
— А тебе в голову не закралась мысль, что и тебя подозревают?
— Вы что, товарищ батальонный комиссар?!
— Вот видишь, значит, ты спишь спокойно, и тебя совесть не мучает. А у Конечного, возможно, что-то и было, что его смущает. Зачем бы ему под старика рядиться? Он же с немцами не контактировал, шел с нашими войсками…
Фадеев пожал плечами.
— Ладно, не переживай, Фадеев, все утрясется. Твой друг покажет себя с лучшей стороны, если возьмется за голову.
Фадеев вышел из землянки. Глеб, ожидавший неподалеку, бросился к нему:
— Ну что?
— Все в порядке. Иди, спи спокойно. Будешь летать, так сказал комиссар.
— Спасибо, Толя! Спасибо! — загремел Глеб. — Тихо ты, труба ржавая! — прикрикнул Фадеев, но часовой уже окликнул их:
— Стой, кто идет?
— Свои — Фадеев и Конечный.
— Проходите.
Анатолий вернулся в землянку, лег на постель, но долго не мог заснуть, мысленно перечитывал письмо Нины.
Утром, выспавшись, он почувствовал себя намного лучше. После завтрака пошел к врачу. Тот внимательно осмотрел его, но летать пока не разрешил: «Состояние здоровья хорошее, дня три отдохни, потом посмотрим».
Располагая в эти дни свободным временем, Фадеев постоянно думал о минувших боях, успехах и неудачах летчиков. Словно чувствуя его желание высказаться, Богданов как-то вечером завел в эскадрилье разговор о наболевшем.
— Тактика у нас еще слаба, — сказал заместитель командира эскадрильи, запас тактических приемов невелик, но и имеющиеся необходимо пересмотреть. И что самое главное, товарищ командир, нам надо отказаться от безынициативных, оборонительных действий. Поднимите сейчас эскадрилью в воздух, и вы убедитесь: многие будут ждать, что предпримет противник. Сколько уже вылетов сделали, и все одно и то же: сначала немцы нас бьют, мы начинаем отбиваться, потом нас разозлят, кое-кого собьют, и только тогда мы с яростью набрасываемся на врага. Нельзя ли на земле готовиться к наступательным воздушным боям, а после взлета со знанием дела первыми нападать на врага? Ведь самолет — наступательное оружие!
— Ты, безусловно, прав, — ответил своему заму Богданов.
— Если прав, давайте готовиться сейчас. Да-да, прямо сейчас. Возьмем бумагу, карандаш и начнем фантазировать, рисовать…
