— А почему бы и нет? — спокойно, как всегда, ответил Василий. — Я родился в секторе Паскаля, в семье геренитов. Постулаты учения геренитов я выучил, прежде чем освоил грамоту. Орден — это мой дом. А если в доме завелась плесень, разве не должен я ее убрать? Я не желаю зла Ордену геренитов. Напротив, я хочу, чтобы он вернул себе былую славу и влияние. Тем более что, как я уверен, от этого зависит и жизнь всей Сферы. Но для того чтобы Орден стал живым, действующим организмом, его необходимо реформировать.
— Так. Ты собираешься затеять в своем доме капитальный ремонт, — констатировал Стинов.
— Можно сказать и так, — согласился Василий. — У меня есть единомышленники. Но для того чтобы сломить сопротивление старой системы, потребуются значительные усилия. Основные надежды мы связываем с выходом Ордена из коллапса, в который он сам себя вогнал. Для этого необходимо открыться, выйти к людям и убедить их в том, что мы не желаем им ничего, кроме блага.
— Не напомнишь, куда обычно мостят дорогу благими намерениями? — с напускной серьезностью поинтересовался Стинов.
Василий пропустил его вопрос мимо ушей.
— Мы все выросли в секторе Паскаля, окруженные собратьями по вере, — продолжал он. — Мы следим за событиями в Сфере, но невозможно понять чужую жизнь, наблюдая за ней со стороны. Мы можем создать новую идеологию, соответствующую сегодняшнему моменту, но мы не знаем как, в какой форме преподнести ее нашим соседям, чтобы она не оставила их равнодушными.
— Вам необходима соответствующая упаковка для вашего товара, — уточнил Стинов.
— Нам нужна концепция, на основании которой будут выстраиваться новые взаимоотношения Ордена с окружающим миром, — дал свое, более гладкое определение Василий. — А создать ее сможет только человек, знающий мир, в котором он вырос, и понимающий при этом цели и задачи геренитов новой формации.
— На меня намекаешь? — выждав какое-то время, спросил Стинов.
Коротким кивком Василий подтвердил его догадку.
— И ради этого ты рисковал жизнью, вытаскивая меня из комендатуры? — с искренним изумлением воскликнул Стинов. — Неужели ты настолько уверен, что у меня это получится?
— Шалиев с твоей помощью сумел стать руководителем Информационного отдела, — не то в шутку, не то всерьез напомнил Василий.
— Он бы и без меня им стал, — отмахнулся Стинов. — Нашел бы какого-нибудь другого дурака.
— Это Шалиев использовал тебя, как полный идиот, забивающий гвозди микроскопом, — уже совершенно серьезно сказал Василий. — Он бы мог добиться значительно больших успехов, если бы знал, что за тонкий инструмент оказался у него в руках.
— Это ты обо мне говоришь? — удивленно ткнул себя пальцем в грудь Стинов. — В таком случае ты, может быть, расскажешь мне о моих способностях? До сих пор я слышал от тебя одни лишь намеки.
— У тебя феноменальная способность воспринимать и анализировать информацию. Любую ситуацию, самую сложную и запутанную, ты видишь одновременно с нескольких сторон. Ты замечаешь нюансы, которые остаются скрытыми от других. Ты можешь в параллели рассматривать одновременно несколько различных вариантов развития процесса, сопоставляя их и выискивая оптимальный. Вдобавок к этому у тебя великолепно развита интуиция.
— Потрясающе! — восторженно ударил себя по бедрам Стинов. — И откуда же тебе все это известно?
— Я наблюдал за тобой.
— Это я уже заметил. Но я сильно сомневаюсь, что только лишь наблюдение за моей деятельностью навело тебя на мысль, что я могу стать решением всех твоих проблем. Да и с чего ты вдруг начал следить за мной?
— Ты прав, — не стал спорить Василий. — О заложенном в тебе огромном потенциале мне было известно задолго до того, как ты сам начал обращать внимание на некоторые странности и необычные способности своего сознания. Я наблюдал за тобой для того, чтобы убедиться в том, что не ошибся, что ты именно тот человек, который мне нужен.
— Стоп! — Стинов выставил перед собой открытую ладонь. — Похоже, ты лучше меня знаешь о том, что творится у меня в голове.
— В некотором смысле — да, — признался монах.
— Ну так рассказывай! — взорвался Стинов. — Говори все, что тебе известно! Сколько ты еще собираешься тянуть волынку?
Василий встал со своего места и прошелся по комнате. У дальней стены он развернулся. Монах стоял в странной позе — чуть подавшись вперед и ссутулив спину. Сейчас он действительно всем своим видом походил на старика.
— Мне рассказывала о тебе твоя мать, — сказал, взглянув на Стинова, геренит.
— Моя мать? — удивленно повторил вслед за монахом Игорь.
Василий молчал, ожидая дальнейших слов Стинова. Игорь же, растерявшись, не знал, что сказать. За долгие годы, проведенные в одиночестве, он привык считать, что у него не сохранилось никаких родственных связей. Он не помнил ни отца, ни мать. Он знал, что после гибели отца мать ушла к геренитам, но никогда не думал о ней как о живой. Образ матери, которая должна была стать для него самым близким человеком, превратился в абстрактный символ, не имеющий ничего общего с реальной жизнью.
— Она жива? — спросил у монаха Стинов.
— Да, — коротко ответил Василий.
