Они подъехали друг к дружке мордами, якобы для уборки снега возле поребрика-бордюра. Но снега там было тьфу, такая старательность в тракторном деле попросту неприлична.
Самец был поменьше, самка - побольше, с грузной кормой желтого цвета. Оба сверкали праздничными огнями. Самка остановилась и замерла, изготовив клоаку. Самец, тарахтя при виде застенчивых врат, ударил ковшом в асфальт и загреб немного снежка. Очень медленно они состыковались, почти беззвучно - совсем не похоже на какое-нибудь ДТП, которое есть изнасилование с отягчающими последствиями. Самец аккуратно приподнял ковш и бережно, стараясь не сделать подруге больно, пересыпал снежок в ее трепетное вместилище. Он сразу отпрянул от бутона, не желая долее испытывать его на прочность. А может быть, любовно играл, потому что стал пятиться. А подруга, словно завороженная, послушно поехала за ним, как на веревочке.
Потом они свернули за угол - дело понятное, там проходные дворы с парадными, и в них все, что угодно происходит, вообще все можно, еще и не такое.
Круть отворила дверцу машины.
Петр Клутыч глубоко вздохнул по поводу тракторов, не видя возможности привлечь их к партийной деятельности; затем с удовольствием и надеждой посмотрел на подсвеченный предвыборный транспарант. С небес взирал повторный Петр Клутыч, ласковый и дружелюбный. Над ним были пущены буквы "УМКА ищет друга!" Под ним красовался лозунг: "Воробей - птица. Россия - наше отечество. С нами - Бог!" Нарисованный Петр Клутыч держал домиком руки, а настоящий - брови. Телохранители почтительно ждали, пока лидер партии насладится картиной.
Сожалея об упущенных тракторах, Петр Клутыч придержал шапочку-пирожок и полез в машину.
Поначалу в харизматичности Петра Клутыча возникали сомнения. Но он, встречаясь с людьми, так волновался, эмоции настолько живо прописывались на его лице, и он столь искренне болел за дело, что от него, когда он, через слово запинаясь, начинал говорить, шло то, что на веселых концертах называется "кач", или "драйв", и Балансиров выставлял большие пальцы. Один раз палец выставил даже Медор Медовик, явившийся на собрание в темных очках и сидевший в уголке.
Но сам Петр Клутыч был недоволен собой. Он послушно повторял про себя все, чему его учили, да только этого мало, хотелось подвига.
"Дурак не свободен от подвига, - говорил себе Петр Клутыч. - Я должен... я должен сделать что-то такое, чего противник никак не ждет. Кому придет в голову, на что способен дурак? Он непредсказуем. Вот и я должен смешать им карты... Выдать что-нибудь неожиданное".
Ему было стыдно, что за него решают Балансиров и Медовик. Он знал свое место, но страстно хотел отблагодарить своих кукловодов - за машину к подъезду, за преданную Круть, за приличный рейтинг, за портреты, наводнившие город, за гостеприимную и уже недалекую Думу.
Иногда Петру Клутычу казалось, что надо дать какое-нибудь смелое предвыборное обещание. Что-нибудь разрешить - например, пообещать браки с неодушевленными предметами. Почему бы и нет?
Он поделился этой мыслью с Балансировым. Тот развеселился:
- У меня по части предметов наблюдается возмутительное многоженство. Я с ними прямо мусульманин. На днях, соблюдая разный шариат, я заплатил калым в размере 24 рублей за пару носков.
- И что же? - встревоженно и нетерпеливо спросил Петр Клутыч.
- И вот вчера они, девственные, с наклеечкой липкой, исчезли из шкафа. Увы! Тысяча и одна ночь. Я, откровенно говоря, грешу на ключ. Он у меня вчера тоже куда-то пропал. Я думаю, что это он умыкнул носки, поторкался в них, побаловался и бросил. Потому что сегодня я нашел их растерзанными, обесчещенными и безутешными на ящике с обувью. А ключа так и нет. Ему, конечно, осточертела его фригидная скважина, он захотел обычного тепла. И теперь скрывается от моего уголовного преследования на предмет развратного поступка. Но ему и Страсбургский суд не поможет....
Хитро поглядывая на Петра Клутыча, Балансиров отошел, и тот догадался, что над ним посмеялись.
Волна возмущения вздыбилась и потекла на штурм, но ей помешали волнорезы благоразумных мыслей.
"Если не разрешить, то запретить", - уступил себе Петр Клутыч, но даже он понимал, что это непопулярно. Кто-нибудь обязательно останется недоволен запретом - как, впрочем, и разрешением. Лучше всего кого-нибудь разоблачить.
Откинувшись на мягкие подушки, Петр Клутыч, так и не снявший в теплой машине ни пирожка, ни паричка, посасывал чешскую пивную банку.