– …скорее обратная – он вдумчиво создавал себе образ лихого отщепенца, в то время как на самом деле был… На самом деле Веня Никакой был довольно-таки мягким человеком. Сильно переживающим. И сопереживающим. О чем, правда, к концу его жизни уже почти никто не догадывался. Даже Аэд в какой-то момент отошел в сторону – и больше не подходил.Хотя, надо признать, он долго продержался: вытаскивал Никакого за шкирку из саморазрушительных эскапад, одергивал, когда тот чересчур задавался. Просто ходил с ним по улицам и говорил о поэзии. Но, как я уже сказала, однажды и он перестал различать: когда Веня настоящий, а когда… дает представление, – ментор звонко чихает в серебристый вельветовый рукав и продолжает. – Вероятно, тот и сам в какой-то момент потерял эту границу и так и не смог ее нащупать. Есть, знаете, у темного мифа такая особенность – рано или поздно он пожирает своего создателя. Тут, правда, еще дамочка одна посодействовала. Дамочки – они часто содействуют, работа у них такая. Нет, я не про женщин, если что, я вот именно про дамочек. Как бы вам, чтобы понятнее… Да, наверное, никак не надо. Этически сомнительно. К тому же, знаете, сейчас уже трудно сказать сейчас, насколько Веня сам искусил Раю Онаши искусить себя…
Ментор опять крутит кольцо на пальце, каким-то очень юным жестом ерошит пепельный ежик волос и декламирует:
– Волосы пахнут лавровым листом,
мрамором пахнут скулы.
Я, как страница, где текст «про то» —
ты бы перелистнула.
После вернулась, и закусив
краешек одеяла,
пальцы запутывала в курсив.
А напоследок – смяла.
Что ж, лично я не вижу никакой несправедливости в том, что этого Веню в историю литературы пустили только в массовке потоптаться. Но вот что меня действительно впечатляет, так это метаморфоза, произошедшая с голосом ментора Имберис во время декламации. Обычно суховатый, он обрел глубину, и даже контрабасовой какой-то струной завибрировал.
Я вдруг понимаю, чтодо сих пор ни разу не задумывался: а как эта занятная тетка живет вне Песочницы? Одна или с кем-то? Мужички ей нравятся или феминки? И те и другие? Или ей нравятся только мертвые поэты и прочие архаичные орфы? А может, у нее, скажем, целый выводок детей, а то и внуков? И она рассказывает им на ночь черные-пречерные мифы… Или наоборот, сплошь истории про светлых и благоразумных? Интересно, будь я ее внуком, что она рассказывала бы мне?..
Увлекшись вариациями жизни Павлы Имберис, я благополучно упускаю, чем там все закончилось у Вени Никакого. Хотя, подозреваю, что по замыслу ментора должен был извлечь из его истории полезную для себя мораль. Но вот печаль – мораль как-то не извлеклась.
Утренняя легкость покидает меня быстро. После лекции Имберис хочется махнуть на все рукой и пойти досыпать. Так бы я, наверное, и сделал, если бы не встреча в архиве. К счастью, она приближается быстро. Будто чьи-то умелые пальцы складывают день, как оригами.
И он, наконец, складывается.
В архиве все так же лежит толстыми ломтями густой уютный свет. На этот раз я прихожу первым. Трогаю стеклянные саркофаги книг, плюхаюсь поочередно в каждое кресло-каплю. Смотрю на свое отражение в окне. Черепушка у меня все-таки красивая. И, тем не менее, надо будет выйти завтра в город за какой-нибудь забавной шапкой – голова с непривычки мерзнет.
Я уже успеваю заподозрить, что никто не придет, когда Тимофей и его команда появляются на пороге.
Облокотившись о стену, я жду, когда все найдут себе места. Поза получается чересчур картинной – как будто я пытаюсь вписаться в фантазию пубертатной девицы. Немного разозлившись на себя, я ногой подтягиваю ближайшее кресло и с удовольствием роняю в него тело. Некоторое время длится молчание. Не то чтобы совсем ядовитое, но и к приятным разновидностям его отнести нельзя. Намолчавшись, Инхо вздыхает:
– Итак… чем быстрее мы начнем что-то говорить – желательно, по делу, – тем быстрее эта ситуация из очень странной превратится в просто странную.
– Согласен, – киваю я. – У меня новая прическа, у вас – свеженькая мотивация соображать быстрее. Поэтому давайте поговорим о подозреваемых. У вас уже есть кто-то?
– Хм… Все мехимерники Песочницы? – тоном приятным, как ангина, тянет Венц.
– Включая меня?
– Пока что – исключая.
Она перекидывает косы за спину и добавляет:
– Но если ты хочешь, чтобы мы обсудили и такую возможность, мы обсудим.
– Я, конечно, нежно люблю абсурд, однако сейчас как-то нет настроения участвовать в безумных сценках. Так что, с вашего позволения, давайте меня исключим из подозреваемых.Хотя бы
– Почему? – любопытствует Юна.
– Потому что в ее жилах течет кровь великанов. В смысле, она дылда. А единственное, что я успел разглядеть перед тем, как… потерять сознание —это определенно невыдающийся рост того, кто меня подстрелил.
– И если мы в это верим, а нам, видимо,
