Вот, например, ближайшая дружбанка Тимофея Инхо – или амурка его, я не вникал – Агния Венц. «Венц» – вот надо же выбрать себе такое второе имя? Будто кто-то дал щелбан листу железа.
Я, кстати, Эф_Имер. Вольга Эф_Имер. По поводу первого имени к родителям никаких претензий – архаично, лаконично, безо всяких там ватных «ша», писклявых «ми» или простецких «ва». Хороший выбор. Ну а «Эф_Имером», придуманным в двенадцать и официально закрепленным за мной в четырнадцать, я до сих пор горжусь: и о краткости бытия забыть не дает, и некий ореол угрозы имеет, да еще и с будущей профессией, как оказалось, сочетается. «Мехимерник Эф_Имер» – чистая поэзия.
Однако я еще не закончил с Венц. А ведь у ближайшей дружбанкиИнхо есть кое-что поинтереснее, чем неудачное второе имя— две роскошные тяжелые темно-русые косы. Только они во всей Песочнице так же хороши, как мой собственный рыжий хвост. Пожалуй, я с удовольствием понаблюдал бы, как смешиваются русые и медные пряди… Жаль только, что для этого требуется согласие Венц.
Мойвзгляд продолжаетскользить по залу, не находя, за что бы еще зацепиться. Но тут персональные кубики в карманах и руках студентов звякают, оповещая о начале занятия.
Хомопластику у нас ведет ментор София Виаль. Старушенция, усохшая так изящно, как часто удается листьям, но крайне редко – людям. Высоким и юношески-звонким голосом она объявляет кое-что интригующее: сегоднянас ожидает практикум в круге внимания. То есть, зрелище. Либо радость для глаз, либо чье-то унижение. Меня устроит какодно, так и другое.
– Слава Па, идите сюда, пожалуйста, – делает выбор Виаль. —Сегодня у вас есть возможность первым прожить для нас небольшой этюд. Давайте, не волнуйтесь, мы – доброжелательные зрители, вы же знаете.
Ох уж эта склонность менторов к обобщениям.Ну какой из меня доброжелательный зритель?
Вот и Слава Па охотно подтвердил бы, что никакой. Не зря же я регулярно топчусь по его трепетному эго. Пару раз доходило даже до публичных слез, которые потом отливались мне долгими часами дополнительной этики.Но как удержаться, если он все время подставляется?
Справедливости ради скажу, что в ординарной и неординарной математике Па хорош. А еще в истории и каллиграфии.Но это его лошадиное лицо, эти его волосы, постоянно уложенные в странные узлы, и растянутые рукава, в которых прячутся руки, и невыносимейшая манера цедить слова… В общем, ходячая оплеуха гармонии.
Не берусь судить, насколько гуманно со стороны ментора Виаль вызывать в круг внимания именно его. Впрочем, учеба в Песочнице предполагает не только поддавки, но и преодоление. Поэтому старушка недрогнувшейсухой лапкой запускает на своем кубике музыкальную композицию. Простую, с ясным ритмическим рисунком и очевидным ассоциативным рядом. Но даже под нее Слава Па, скорее всего, будет только маяться, потеть и жалобно дрожать ресницами.
И как все ухитряются сидеть с такими внимательными и дружелюбными лицами, глядя, как этот сын подножки и отшибленного копчика пытается прилепить одно движение к другому? А движения ни в какую не желают связываться. Колени стукаются друг о друга, подбородок вздергивается все выше, глаза обреченно закрываются. Даже музыка как будто мельчает и слабеет, когда ее пропускают через себя вот так. Вначале в ней позвякивают тающие льдинки, прорезают пахнущую пирогом землю лезвия травы, беспечный путник протаптывает тропинку через весеннее поле… Но чем дольше смотришь на Славу Па, тем сложнее услышать что-либо, кроме хлюпанья торта об лицо.
Это можно было бы даже назвать гениальным. Если бы, конечно, целью этюда было изобразить растерянность и беспомощность.
А вдруг, именно это Слава Па и пытается… Да нет, бред.
Никто не хихикает. Никто не шепчется. Но я уверен, что многие думают: «Как хорошо, что это не я. Что это не мой живот вырывается из дружеских объятий ремня. Что закушена не моя губа. И не для меня каждая секунда длится дольше, чем она в принципе способна… даже учитывая самые безумные версии о природе и характере времени».
Наконец музыка заканчивается, а вместе с ней и мучения Славы Па. Теперь он может вернуться на свое место и принять положенную ему порцию утешительных комментариев. Я, конечно, присоединюсь к обсуждению. Но не сразу – сначала дам поблудить языком другим.
Эстафету мямлей открывает Илья Сансэ,один из моих будущих коллег. Хотя глядя на него трудно поверить, что у этого слизняка и правда получится вырастить хоть одну мехимеру. Даже банальнейшую кулинарку. Говорит он что-то про полезный опыт любых переживаний, который однажды обязательно переплавится… Да лысый мантикор, даже пересказывать скучно.
Следующей вступает Юна Юна— этакое облако кудрявых волос, из которых торчит нос с характерной горбинкой и поблескивают темные глаза. Не знаю больше никого, чье второе имя просто повторяло бы первое. Но ей, как ни странно, подходит.
