Тем беседа закончилась. Она выгнала Ромаху во двор, чтобы накормить сынка без лишних глаз. Оголодавший Фомушка радостно чавкал, щурил синие глазенки и не жалеючи дергал мать за длинную косу.
Оббив порог, Ромаха вернулся в избу, принялся для виду что-то мастерить – ложку иль миску. Сусанна возилась с грязными мисками да горшками, склонилась над лоханью, терла щелочь. И хребтом своим чуяла: глядит, несмотря на все обещания.
Петр пришел домой в сумерках, довольный. На все вопросы домочадцев отвечал загадочным:
– Чуть погодите, я вам все расскажу про воеводу да про дела. Настанет срок.
А еще заставил женку, что собралась уже спать, выйти во двор. Накинув на рубаху сирейский платок, она, позевывая, отправилась вслед за мужем – разве можно спорить с хозяином? – и тут же радостно завопила:
– Вернулся!
– Куда там! Я его привел, – сказал Петр и потрепал Белоноса по длинным, стоящим торчком ушам.
Пес согласно гавкнул и съел две миски похлебки, оголодав за две седмицы свободы.
Весна в Сибири приходит быстро. Раз! – почернел снег на пригорках, скукожился, подернулся тоской по былому разгулу. Два! – побежали ручьи звонкие, сказать бы чистые – а нет, полно всякого сора. Три! – выглянуло солнце да обсушило мокроту.
Василий Парильщик[86] принес верхотурским землям настоящее тепло. Земля, раскинувшаяся под благодатными лучами солнца, так и манила к себе: прижмись ладонями, поблагодари матушку, помолись о добром урожае.
– Неспроста печет. Хорошо земля уродит, – обещала Леонтиха. И добавляла, будто с укором: – Не ленись, дочка.
Она теперь часто выходила во двор, садилась на лавку – два чурбана да меж ними грубо отесанная доска – и грелась. Фомушку устраивали рядом, кутали в теплые одежи, а он так и норовил все сбросить с себя да поползти, будто кутенок, по доброй черной земле.
У Сусанны весной прибавилось работы.
Двор Леонтихи зарос бурьяном: желтыми космами стелился пырей, там и сям возле тына торчали прошлогодняя полынь, крапива, лебеда. Когда-то здесь был огород, места для гряд с капустой, репой, огурцами, морковью да луком вдоволь. А старость хозяйки принесла запустение и разор.
– Нютка, на что тебе маета? Царь дает зерна да всякого пропитания. Надобно тебе в земле-то возиться? – насмешничал Ромаха.
Только его не слушали. Петр, засучивши рукава, вскапывал гряды, срезал засохшие, покрытые белесой коростой ветви с кустов. А однажды сказал младшему братцу:
– Ты не скаль зубы. Придет время, испрошу я рядом с Верхотурьем землицы доброй, на берегу речки. Заведем заимку, хлеб будем сеять – не меньше семи десятин. А как службу казацкую не потяну, кур да иную живность возьмем и пчел заведем, как мой дед. Э-эх!
Боле Ромаха над тем не смеялся. Сусанна прикидывала, ежели Петр исполнит свои слова и заведет заимку, младший братец вмиг отыщет службу в иных краях. На то и надежда.
Ее слова мужа согревали не хуже весеннего солнышка. Так она бы и хотела встретить старость: с мужем да любимыми детьми-внуками, со справным хозяйством и улыбкой на устах. «Ежели та старость когда-нибудь настанет», – добавляла она и трижды крестилась.
Петра милостью воеводы назначили десятником. То ли помогли добрые слова Трофима, то ли людей, могущих достойно исполнять волю государеву, в остроге не хватало. По обычаю, собрали казацкий сход и спросили людей: согласны ли они Петра Страхолюда слушать. Все крикнули: «Любо!» – в память о дедовых устоях.
Трофим с той же весны стал сотником, то было и великой честью, и тяжестью. Но каждый был тем доволен: знали и про ершистый нрав, и про насмешки. Только дело Трофим разумел и за каждого вставал горой, как родной отец.
– До сколько ж их явится-то?
Сусанна всплескивала руками. На лице ее, живом, подвижном, цвел румянец. Как удержаться да не поцеловать?
– Два десятка, не мене. А ежели с женками да детьми… – Он открыто улыбался.
– Да где ж уместить всех? А яств сколько сготовить? – Сусанна глядела на него с укором, будто он предложил что-то несусветное.
Всякая казачка знает: как становится муж атаманом, надобно стол накрыть, пива да меда налить. Иначе беда стрясется.
– Домна с Богдашкой помогут. И Леонтиха – самой малостью.
Сусанна уже сменила гнев на милость и улыбалась ему так, словно решила посреди дня уложить на перину. Ловко вытащила ухватом горшок из печи, сдернула румяную лепешку, что служила крышкой, да отправила в рот кусочек: готово иль нет.
Облизнула губы, склонилась перед печью, чтобы вернуть горшок. Петр сглотнул слюну. Что слаще – женка иль вкусное варево?
– Наготовим каши со свежей рыбой. Ромаха, ежели на охоту сходит, принесет зайчатины. Пироги с морковью, кулебяка… Квас поставить надобно. А пиво, пиво-то варить? – вновь испугалась женка, опустилась на лавку да приготовилась поднять крик.
– Принесут пива товарищи. То для них самое главное.
В избе они были вдвоем, хоть близился вечер. Ромаха ушел куда-то к дружкам иль в сонмище – о том не ведал, не в силах совладать с буйством младшего братца. Леонтиха увела Фому к соседке – у той, казачьей вдовы, был сынок схожего возраста.
– Женка, иди сюда, – велел он.
