Оба молчали.
Дарьица размашисто перекрестилась, молвила: «Вот», провела трясущейся рукой по лицу и вышла.
Сусанна успела подумать, что же есть меж этой немолодой бабой и Басурманом, а в следующий миг куча заворочалась, вытянула голову – черную с сединой, лохматую. Голова что-то попыталась сказать, да не вышло. Опять – и наконец пробормотала:
– Оксюша, поди сюда.
– Я Нютка, а вовсе не Оксюша.
– Поди!
Теперь это походило на Григория Басурмана, сурового, даже страшного – такого она знала. Целой десницей показал на место рядом с собой и даже подвинулся с громким стоном, чтобы могла привольно сесть.
Как ни претила близость с Басурманом, Сусанна все же устроилась рядом – на самом краю лавки. И чуть не закашлялась, так велик был смрад от гниющей плоти, спрятанной под тряпьем.
– Пришла, все же пришла… Оксюша, женка… Бог видит, видит.
Басурман говорил что-то бессвязное, странное, пугающее, иногда хватал ее за руку. Вначале хотелось встать и выбежать на волю, подальше от умирающего и его безумного взгляда, потом она стала понимать, о чем он. Из обрывков слагать целое.
– Оксюша, как увидел тебя, сразу понял, моя будешь. Две цапли на берегу. Судьба, да… Я ль тебя не любил, я ль тебя не холил? Ради взгляда твоего на все готов был.
В надтреснутом, полуживом голосе столько страсти. Ужели и правда все было: молодой Басурман, матушка и любовь? Отчего же не говорила о том дочке, словно засов повесила на прошлое?
– Оксюша, Аксинья, красивая… Я-то ведь старик, а ты словно прежняя. Как же это? Чары твои колдовские? Аксинья…
Басурман поднял свою руку – грязную, заскорузлую. Сусанна сжалась в комок. Отодвинуться бы – да не смела.
Отчего же решил он, что пред ним Аксинья, отчего спутал? Не похожи, совсем не похожи. У матушки глаза черные, у нее – синие. Лицо, стать – все разное… Только до них ли умирающему?
– Молодая, гладкая. Такой всегда и была.
Почти не дыша, Сусанна сидела, а он все гладил ее по щеке, по шее. В движеньях его не было ничего срамного, грязного. Басурман словно не верил себе, руке своей, взгляду своему – и пальцы почти не касались ее, мягко, без силы и ярости.
Дальше бормотал что-то про берег Усолки, про дом, про кузню. Потом про острог и холод. Сусанна боялась посмотреть на Басурмана. Не из презрения, гнева иль отвращения. Нет, боялась иного…
– Я же там был, на краю света, а все про тебя думал. Ревновал, а такая тоска… Отец Димитрий все твердил. Раскаяться надобно, простить… Я уж решил, приду к тебе да обниму крепко. Скажу: моя ты, моя.
Сусанна закрыла лицо ладошками – спряталась или укрывала слезы?
Суровый, страшный Басурман, мучитель. «Почему сейчас ты другой? Почему для матушки моей, для тебя любовь оказалась погибелью?»
– Аксинья, чего же ты молчишь? Обиды помнишь?
Рука его упала на постель. Внезапно Басурман замолк. Тело его дрожало, словно кто-то изнутри решил вытрясти душу. Зубы стучали. Казалось, настал последний миг.
Тряпицы он, сражаясь с кем-то неведомым, откинул, ноги заголились, и Сусанна сглотнула слюну. Был человек – старый, хромой, отвратный. Упало на него тяжелое, переломало, искромсало… А теперь – матушка моя! – ноги его ниже колен перебитые, черные, уже не были живыми. Длинная рубаха не скрывала, что чернота ползла выше, к животу, к сердцу.
Время утекло.
Осталось там, за спиной, в лесных дебрях, в обдорских пустошах. А с ним случилось иное.
Разверзлась земля, поглотила годы и грехи, вернула Оксюшку. Вот ее голос. Звонкий, колокольчиком – сразу радует. Обиженный – сердце режет, довольный – согревает.
Ее, Аксиньин, рот алый. Ее стать. Гибкая, тонкая да сильная. И пуще всего сила ее в норове, в упрямстве беспредельном.
Откуда взялась-то? Аксинья далеко. Изменница, со Степкой хороводится…
Господи, отчего же так больно. Внизу огнем горит, будто зверь зубастый огромный на части рвет… И сердцу больно, будто есть оно.
Кто сидит-то здесь, за руку держит? Оксюшка? Нет?
Смеются над ним.
Мать, дочь – не разобрать, где какая… Путают, туманят голову – в ней и так всполохи. Последние – сам знаю.
Нютка, да! Нютка сидит.
Нет чтобы желать ее как бабу. Снасильничал бы, и дело с концом…
Нет, другое… Он, Басурман, будто дочку отыскал. Красивую, вредную, похожую на мать. Дочку… Таял, супротив воли своей улыбался – не так, чтобы увидал кто, потаенно, одной душою. Хотя осталась ли у него та душа?
Эх, Нютка… Потом видел глаза синие, наглые, отцовы, вновь вскипало внутри. Чужое семя проросло в утробе его женщины, его жены. Забрал богач то, что даровано ему Господом. А он растаял, размяк, дурень, глядел на Аксиньину дочку.
«Ты куда лучше Третьяка, второго злыдня», – звучал в голове тоненький голос.
«Глупая ты. Не лучше я, хуже. Жалел тебя, а продал казаку за рубли. Нет души-то моей, растерял ее по дороге. А теперь о прощении говорю. Жалкий старик.
Оксюша, Аксинья, женка, приди ты ко мне, напои своим зельем, даруй прощение и покой. И дочке своей скажи, пусть простит зверя».
