Нож выскакивал из рук, и он измаялся, пока совладал с этим нехитрым делом. Поленья были принесены – братцем или девкой? – и то славно. Наконец высек огонь, дрова быстро занялись. Не замечая ее лепета, подтащил вместе с лавкой поближе к теплу, гаркнул:
– Ужели сама снять не можешь? Пошел я.
Но тут же, вопреки собственным словам, стянул с нее свой синий кафтан, принялся расстегивать одежку – оловянные пуговки так и выскальзывали из заскорузлых неловких пальцев. А на щеках ее горел алый румянец.
Петр спустился в подпол, отыскал неказистый кувшин, вытащил, плеснул в первую попавшуюся канопку мутной жидкости.
– Пей!
Не стала спорить, выпила, закашлялась, гулко, на всю избу. Петр, поглядев на нее, понял, что надобно девке снимать всю одежу, пропитавшуюся водами Туры.
– Не мамка я тебе, – буркнул он и показал руками, мол, пора бы самой позаботиться о себе. Девка, ободрившаяся после глотка браги, наконец принялась стягивать чулки, верхнюю рубаху. А он отвернулся, будто не отдал за нее половину годового жалованья.
– Я все. Холодно, – жалобно сказала она.
Петр, вспомнив, как грел его тогда Бардамай, старший друг, наставник, товарищ, стянул сапоги и косоворотку, лег на ту самую лежанку – широкая доска, сосна была вековой давности, не меньше, и велел девке устроиться рядом. Она что-то пискнула возмущенно. Кто бы ее слушал?
Пометалась по избе. Убежать, что ль, решила? Но все ж легла на самый краешек лежанки, скукожилась и дрожала там, пока он не положил свою горячую руку ей на плечо, не притянул к себе спиною, чтобы не глядела на его страхолюдие.
Девку трясло, будто зайчонка – держал как-то в руках, еще глупым дитем, забывшим, что зайчата – добрая еда. Дрожь передавалась ему, расползалась по груди и шее, и Петр еще теснее прижал ее. Срачица не успела впитать воду, все ж была волглой, но скоро высохла. Оттого ему было не легче.
Ежели бы то был товарищ, друг, сейчас бы хохотали да вспомнили пережитое. А с девкой…
Утопленница согрелась, но продолжала дрожать. Видимо, теперь от страха. Ее волосы, выбившиеся из косы, щекотали нос. От девичьего тела ее, от исподней рубахи шел такой запах – леса, травы, чего-то неведомого, что Петр понял, что деньги были потрачены не зря.
Нютка, намерзшаяся, несчастная, вопреки своей ненависти и обиде, вопреки угрозам и ругательствам, могла только блаженно прикрыть глаза и впитывать жар окаянного мужика, впитывать всем своим телом, всей кожей, обожженной ледяной водицей, всем телом, что по воле злобной ревнивой бабы чуть не утопло в реке.
А ежели бы утопла? Ежели бы не зацепилась пальцами за кромку льда, не потянула себя вверх, корябая кожу, соскальзывая по кромке? Ежели бы Домна не спохватилась, не вытащила, обзывая при том молодой сукой и волочайкой?
Сейчас поздно о том было думать. Уцелела, спаслась! И благодарность – не к Синей Спине, не к Домне – к самой жизни поднималась в ней. Нютка замерла, чтобы не прогнать, не забыть, каково это – остаться здесь, на белом свете.
Мужское дыхание согревало шею. Рука казалась тяжелой и сильной, будто придавливала Нютку вниз. А еще та рука оказалась на изгибе ее тела, там, где начинает вздыматься бедро. Никто еще не прижимал ее так, не обдавал жаром – Третьяк не в счет.
Рука его чуть дернулась. То ли убрать решил, то ли за похабством потянулся. И Нютка, не отрывая взгляда от иконы Богоматери, заступницы всех женщин, прервала молчание:
– Спасибо тебе…
Помедлила, не решаясь выговорить мерзкое имя, но все ж выкашляла:
– Спасибо тебе, Петр. Согрелась я.
Тут же выскочила из-под горячей руки, засуетилась, забегала, отыскивая сухую одежу, набросала ее на себя, да слоями, словно капуста, лишь бы получше скрыть плоть. Отодвинула заслонку в печи, поглядела на объятые огнем дровишки, захлопотала, накрывая на стол. И все боялась, что Синяя Спина рыкнет ей: «Возвращайся девка, благодари ласкою за спасение».
Но он только взял краюху хлеба, выпил целый ковш кваса и ушел, зыркнув так, что Нютка чуть не выронила бадью с водой.
Она, пытаясь забыть про купание свое в проруби, про злую Домну, про весь нескладный свой день, до ночи стряпала хлеба и пироги с моченой клюквой, найденной в подполе. А потом, вытащив из печи румяные кругляши – ладные вышли, будто у хорошей хозяйки, села за стол, горестно подперла рукою звеневшую от усталости голову и прошептала:
– Чудной ты, Синяя Спина. Меня зовут волочайкой, была я под самым боком. А ты не… – Здесь Нютка покраснела, будто не сидела одна-одинешенька и кто-то мог ее услышать.
Она накрыла пироги льняной тряпицей, поставила похлебку в печь, чтобы та томилась, насыщалась теплом… «Как я от мужика», – подумала сонно Нютка и, укрывшись толстым одеялом, подогнув под себя озябшие ноги, тоненько вздохнула.
– Знаю тебя как доброго воина… Сколько лет – не упомнить. – С высокого тона Трофим сбился на обычный, но продолжил громко: – Отродясь такого срама не было! Оставить дозор и бежать за бабьей юбкой. – И еще долго о том же.
