– Не бедная я вовсе. Богаче иных, – оборвала ее хозяйка. – Всего у меня вдоволь. А ты… такой жизни не выдержишь. Есть у тебя родители, есть семья. Бежать надобно отсюда.
– Как? – вскричала Нютка и даже подпрыгнула на лавке от неожиданности. Неужели ей так повезло? Неужели нашла она помощницу!
– Слушай ты, дурочка…
Нютка вышла от молодухи не скоро. Сначала не могла поверить, что та может вызволить из постылого острожка. Потом, поверив, что Домна не шутит, Нютка обняла ее и чуть не расцеловала – та сразу отошла подальше, будто испугалась.
Но Нютке до того не было дела: «Ужели я попаду домой, к батюшке, узнаю, что с матушкой!» А на обратной дороге пригорюнилась.
Жизнь Нютки с той поры изменилась.
Срамница Домна оказалась бабой веселой и деятельной. Уборкой да стряпней она заниматься не любила – оттого в избе ее хватало сора и сухих корок. Зато ежели бралась за какое дело – выходило у нее лучше всех. Не любила шить – а, взяв в руки тесьму, иголку да стеклянные бусины, сотворила Нютке такое очелье, что та и снимать его с головы не хотела. Задумала яства – сготовила так, что пальцы оближешь.
– Ночью-то со Страхолюдом сладко? Лицом уродлив, да для этого дела другое надобно, – хохотала Домна.
– Он не… – Нютка хотела признаться, что не миловалась ни с кем, да осеклась.
Перед бывалой молодухой, что прошла через огонь да воду, выставить себя дитем неразумным? Дразнить начнет или чего похуже. И, вспомнив все, что слышала о ночных делах (от той же Домны), сказала важно:
– Ежели супротив силы бабу берут, от того оскомина. Да не жалуюсь, добр он ко мне.
Домна тут же посулила, что скоро она ему надоест, Петр озлится и продаст ее первому охочему до ласки.
– Хоть тому же Рылу. Он на тебя слюну пускает, знаешь, поди.
От Домны она услышала целую охапку советов: как сделать мужика мягче да добрее («А когда он порты стянет, ты…») – и мучительно краснела, и охала, и ужасалась, и смеялась вслед за срамницей.
Седмицы не прошло, а Нютке казалось, стала ей Домна лучшей подругой. Долгие месяцы жила бок о бок с мужчинами, дышала их потом, не могла поведать женскому уху о наболевшем, не могла получить утешения. А теперь черпала из этой проруби раз за разом.
На острожек опустились трескучие морозы. Нютку они не пугали. Ромаха отдал кожух – нагольную шубу, что была ему мала в плечах. «Пусть греет тебя», – чуть смущаясь, молвил парень.
Нютка вместе со старшей подругой выкроила из мужского кожуха ладный, поменьше, такой, чтобы закрывал колени. С соболей, милостиво дарованных ей Басурманом, сосед, старый казак Оглобля, пошил колпак – сверху сукнецо синее, а по краю – пушистый да искристый мех. Ноги, уютно устроившиеся в теплых сапогах, не боялись холода.
– распевала Нютка и чистила крыльцо деревянным лотком[23] с железной оковкой.
Уже третий день братцы приходили домой затемно, валились на лавки без сил. Десятник углядел, что одна из стен острожка покосилась. То ли подгнили бревна у основания, то ли древоточцы отобедали тыном, но все казаки не покладая рук разбирали стену, чтобы тут же возвести ее заново, не оставить острожек без защиты.
Железная оковка безо всяких усилий соскребала снежный накат. Сусанна разгорячилась от работы, сдвинула колпак, расстегнула кожух. Где ж тот мороз? Нипочем он красной девице.
Верно ли Нютка пела, неведомо. Уж сколько времени прошло, как была она на супрядках, женских сборищах, где вспоминали старинные напевы, где старые рассказывали малым.
– Звери дикие, – повторила она громко. А лоток проворно отскребал снег.
– Оставь, Ромаха завтра почистит, – раздалось прямо за ее спиной.
Нютка вздрогнула, выронила лоток. Тот со стуком упал, пребольно ударив черенком под коленку.
Пока она, тихонько постанывая, поднимала лоток, Синяя Спина зашел в избу, громко хлопнул дверью.
– Не зря пела про зверей, – пробормотала Нютка.
Тот вечер тянулся долго.
Каша была давно съедена. Одна из лучин прогорела, Нютка поставила в светец новую – она тухла. Нютка вновь и вновь подносила ее к соседке. Синяя Спина, прошептав сквозь зубы «безрукая», подошел, мягко отпихнул ее в сторону. И в его крупных, потемневших от пороха руках послушная лучина зажглась.
Нютка стояла рядом, глядела на его обтянутую рубахой спину, на стриженый затылок, на серебряную цепь-гайтану, что виднелась из-под ворота.
– Чего зыришь? – Он резко поворотился, будто ощутив затылком ее неуместное любопытство.
И сразу стал виден левый калечный глаз, шрам через всю щеку, что обращал видного парня в чудище. Лицо его, освещенное лучинами, казалось еще уродливей обычного.
– Я… не… – Нютка не знала, что и сказать ему, как выразить все бурлившее в ней, особливо после долгих разговоров с Домной. – Вовсе не…
Смешалась, потеряв все надуманное, все колкие вопросы и жалобы и вечную просьбу свою: «Отпусти к родителям». Все забыла.
