Здоровый глаз, серый, лучистый, будто бы видел ее насквозь, со всеми ее глупостями и надеждами. Петр скривил обветренные губы – над ней, что ль, смеется? Русые усы, короткие, когда и стрижет, неведомо. Упрямый подбородок – матушка бы сказала, что у Нютки такой же. Крепкая шея, словно бы загорелая – а ведь когда лето было-то, как давно. Прямо перед глазами ее – подбородок, покрытый короткой русой порослью, она казалась мягкой, а не жесткой, как у отца.
И Нютке захотелось проверить, так ли это.
Она подняла уже руку, не думая, надобно ли совершать такое. И поняла, что Синяя Спина, Страхолюд, коего она боялась, от кого бежала, уже опередил ее.
Ни словечка не сказал, не попросил дозволения – должен ли это делать тот, кто купил девку? Просто прижался горячими сухими губами к Нюткиным, не ласково – грубо, словно наказывал за песню про прекрасную девицу и зверя.
А она-то! Нет чтобы отпрянуть, убежать, укусить охальника… Сначала замерла, испугавшись настойчивой силы. А потом, когда губы его вновь и вновь покусывали ее, когда по коже побежали какие-то горячие токи, когда задышала так, будто на гору бежала, тогда глупая Нютка ответила чудищу, губами охватила его обветренную губу, дотронулась пальцем до русой бородки. И верно, та оказалась мягкой.
Синяя Спина попытался сказать что-то через их слившиеся губы, Нютка того не поняла, но внезапно вспомнила, где она да что творит. Вырвалась из его рук, вытерла рукавом лицо и выдохнула яростное:
– Оставь меня, Страхолюд.
И, даже не накинув на себя одежки, выскочила на крыльцо, заметалась по двору и побежала через острожек, будто испуганная кошка.
– Ишь как. Скоро бабью долю узнаешь, – лениво говорила ей Домна, выслушав путаный, сбивчивый рассказ. – Потом здесь помнет, – показала на округлые, так и выпирающие под рубахой шары. – А потом туда наведается. – Боле показывать не стала, только зашлась неприятным, громким смехом.
«Для чего ж я все рассказываю ей?» – подумала Нютка. И захотелось взять назад все слова.
– Афонька, скоро Страхолюд отведает сладенького, – говорила Домна позже, усаживая за стол казака, выкладывая пред ним на блюдо пареную репу да печеную стерлядку.
– Зачем так? – вспыхнула Нютка и, не слушая насмешливых речей, вновь побежала на мороз. А вслед за ней мчался громкий бабий смех и хмыканье Афоньки.
В тот вечер она нашла приют у Богдашки и его мудрого отца, старого Оглобли. Тот рассказывал сыну байки про ватагу, что плыла по реке в северные земли. Нютку так и сморило на соседской лавке.
Сквозь сон она ощутила, как чьи-то сильные руки унесли в избу, уложили на постель. Над самым ухом ее кто-то громко вздохнул и, кажется, хотел коснуться щеки обветренными губами. Да не решился.
За морозами тут же явилась оттепель. Студень[24] решил удивить острожек, затерянный на берегу Туры. Чирикали весело воробышки, Нютка каждое утро насыпала им горстку крошек, и они прыгали, суетились, голодные милахи.
– Да что же вы? Я еще принесу, – пообещала Нютка и побежала к румяному караваю, выпеченному накануне. Кусок отломит – житница не оскудеет.
Но окрик Страхолюда ее остановил:
– Нам к весне самим хлеба не хватит. А ты вздумала птиц кормить.
Нютка послушно склонила голову. Знала: мужик дело говорит. Сызмальства мать приучала к бережливости и разумности. Но оттого ей было не легче.
После того поцелуя Петр Страхолюд стал еще злее. На Нютку только ворчал, ежели сделала что неверно. Братца, Ромаху, – и того не жаловал. Будил спозаранку, не давал продыху, словно решил за что-то наказать и его. Никогда не сидел сам – иль занят был службой, иль что-то мастерил в избе. А перед сном перебирал веревочные четки и шептал молитвы. Нютка не знала, слышит ли такого Господь.
– Совсем с цепи сорвался, – шептал ей на ухо Ромаха, провожая взглядом братца, что темным вечером отправлялся во двор.
А потом шел следом.
Они успели многое: укрепили острожную стену, пристроили к избе клеть, сплели аршины сетей – готовились к весеннему лову. Мочили рожь на солод, ходили вместе с товарищами на охоту, ставили у берега баню, чтобы мыться не в тесноте избяной, а там, да нырять в речку.
Братцы были заняты своими делами, и Нютка отдыха не ведала, обстряпывая да обстирывая тех, кто волею судьбы стал ее домочадцами. Но голова была занята иным.
Нютка и сама не понимала, что с ней творится.
Всякое утро, день или ночь ее осаждали думы. Не хотелось звать пленителя Синей Спиной. Ходил он теперь в тулупе, а не в синем кафтане. Да и прозвание будто унижало его.
Она пробовала на вкус имя Петр.
Апостол, что основал Церковь, изгонял бесов и исцелял больных. Камень, за которым можно спрятаться[25]. (О том Нютка помнила со слов отца Евода, еловского священника.)
Достоин ли славного имени тот, кто купил ее у Басурмана? А тот, кто глядел на нее жадно, как будто решил съесть, прижимался своим горячим телом? Целовал безо всякого стыда? А потом отворачивался, словно забыл про Нютку, дочь Степана Строганова?
Нет, лучше звать Страхолюдом. Правда, испугаешься его изуродованной личины и силы, идущей откуда-то из самых глубин.
