Он целовал и целовал, так что забыла горемычная, где да с кем находится. Не думала о грехе, не молилась, не называла насильником и уродищем… Запах оружия, чего-то горького смешался с его вкусом, отвратным, немилым.
Отвратным! Иначе и быть не может. Не мил Страхолюд, не может быть мил, не будет мил…
Очнулась, когда он вышел из дому.
Сердце колотилось так, что и дышать не могла. Тук-тук-тук, молотило внутри. Тук-тук-тук, что ж творится…
«Рот промой да выполощи как положено, холодной водицей, – нудил голос. – По материному пути пойдешь, кровь-то дурная, кипит». Не тетка ли Василиса, не ее ли речи в голове ожили?
Ох, не знала Нютка, куда спрятаться от губ своих исцелованных, от страхов, от маетного будущего, что проступало пред ней все отчетливей.
– Не бывать тому, – повторяла она раз за разом, грохотала горшками и проклинала мужское, неотвратное.
А когда легла спать, долго ворочалась, слушала во тьме вздохи Ромахи – и чего так громко, думать не дает? Трогала свои губы, и на ощупь гладкие, горячие. Провела по шее да волосам – как недавно делал у порога, – тут же отдернула руку, будто сотворила что худое. И само собою являлось: где там идет Страхолюд, чудище человеческое, жив ли он, здоров и не встретятся ли на пути малого отряда разбойники?
А может, лучше бы встретились…
Вышли ранним утром, на Данилов день[29]. Десятник вел свой малый отряд знакомой, давно нахоженной тропой. По прозрачному, чуть зеленоватому льду Туры, потом безымянным притоком – там лед казался тоньше и чуть покрякивал под ногами, но всяк знал: после недавних морозов сдюжит.
Лыжи выбрали узкие да длинные, чтобы шибче двигаться. Трофим – то ли годы сказывались, то ли стрела инородца, угодившая несколько лет назад прямо под дых, – скоро устал, пустил Петра впереди себя. Афонька молвил не без ехидства: «Ишь, будущая голова». Никто не подхватил: когда идешь так споро, не до пустых словес.
Петр поймал себя на мысли: «Жаль Трофима, ужели пойдет на покой», но тут же отогнал от себя дурное и весь обратился в движение. Он любил бесконечную, великую, вечную землю, куда жизнь привела его много лет назад. И редко вспоминал родной Можайск.
Сибирская земля стала новой Отчизной, хоть отец покоился за многие версты отсюда. И была она куда проще, честней и свободней, чем места, знакомые ему с детства.
В этих краях – хоть в Верхотурье, хоть в Тюмени, хоть на дальних, диких реках – ценили смелость и удаль. В лоб говорили, что не по душе, били наотмашь, чествовали погибших – и в том была настоящая жизнь, искренность. Петр здесь повидал всякого: и дурных воевод, что набивали мошну, и врунов, и предателей. Каждый получал по заслугам, точно Господь Бог здесь, в малолюдье и многоземелье, видел каждого с благими и худыми мыслями – чиста совесть или в пятнах. Все как на ладони – и все по справедливости.
В острожке, где пятый месяц служил Петр, ангелы не летали. Десятник Трофим самодурствовал, мог наказать суровее, чем надо, особливо доставалось молодым, тому же Ромахе, да с присказкой: наука будет. Афонька покрывал нехорошие дела в своей избе, там играли, да на рублишки, о том все знали, закрывали глаза. И эта Домна, несносная баба…
Старый казак Оглобля, что обладал многими способностями, на остальных глядел свысока. Егорка Рыло был слаб на девок, однажды снасильничал местную, потом ножами да поклонами от вогульского князька откупался. И Нютке прохода не давал, сучий сын.
Как только о том вспомнил, тут же захотелось вновь ударить по рылу. Остался там, в острожке, ежели опять к ней… Но тут же напоминал себе: труслив он, Петра убоится, девку не тронет. И внезапная слабость, привязавшая к длинным косам да синим-синим глазам, отозвалась тоской и глухим недовольством.
А сам он? Худшее создание рода человеческого. Сколько всего сотворил…
Петр Страхолюд так громко вздохнул, что шедший за ним Афонька окрикнул:
– Эй, не случилось чего?
– Смеркаться скоро начнет. Еще часа два пути, – ответил, чтобы объяснить свой вздох.
Оглобля поправил:
– Поболь-поболь.
Безо всяких происшествий добрались они до стоянки князьца Салтыка. Дюжина изб с земляными крышами – рублены иначе, не по-русски. Еще полдюжины ставлены были ниже по реке. Возилось несколько женщин, они угрюмо покосились на пришельцев. Мальчонки в меховых пестрых одежах подбежали, залопотали приветственное – все было обычным.
Петр не раз бывал в жилищах вогулов и остяков, ночевал, пил да ел с ними, знал и некоторые их словеса, но всякий раз, оказавшись среди местных, был настороже. Ежели кто из казаков поозоровал здесь, прошел мимоходом, достаться могло всем…
Салтык, седой старик с узкими глазами и длинной бородой, принял гостей как полагается. Он расположился на невысоком, крытом оленьим мехом чурбане. По правую руку от него сидел старший сын, по левую – младший. А рядом расположились лучшие вогульские мужи.
– Большой разговор будет завтра, – сказал князец. Махнул рукой – и собравшиеся сразу выдохнули и потянулись к низкому столу, заставленному яствами.
