Скоро русская речь перемежалась с вогульской, порой и не разобрать было, кто да о чем. Соболиные промыслы, ойраты[30], что вновь собирали войско в южных степях, а затевали свару – меж собой или с Россией, кто ж знает. Вопреки мудрому слову князца, вновь и вновь заводили речь о трех мужах, что пали в схватке с неведомыми разбойниками, налетевшими на юрт.
Сидели допоздна. Казакам пришлось отпить скоромного отвара оленины и съесть добрый кус мяса, иначе они бы их сочли никудышными гостями.
Трофим и Петр устроились у князца – его молодая жена дала толстые шкуры, чтобы накрываться, и набитые мохом кожаные мешки под голову.
– Ить, Петруха, ждет нас завтра тяжелый день, – сказал со вздохом Трофим.
Но голос его утонул в мягком сумраке, пахнущем шерстью и варевом. Сон уже смежил веки – в вогульском доме спалось сладко.
– Ярум![31] Опять они! Разбойники! – мешая вогульскую и русскую речь, в дом ворвался старший сын князца и разбудил казаков.
– Велите всем собраться, – буркнул Трофим и долго, с наслаждением, зевал, разморившись после сладкого сна.
Петр успел умыть лицо, прочесать пальцами всклокоченную после сна бороду, подкрепиться у очага и выслушать речи молодого вогула, из коих уразумел главное. Опять напали на стойбище, что ниже по реке; разбойников больше, чем полагали; у одного из них пищаль – и то было неслыханно. Местные в руки огнепалы брать боялись.
Со стойбища забрали всю пушнину – Петр понял, что там припасено было немало: на ясак, на подарки воеводе и на прочие нужды. Сын хозяйский ранил одного из разбойников, а те его и порешили.
– Ярум, ярум, – повторял Салтык. И сейчас казалось, что правит он этим юртом вечно, и каждый прожитый год на него давит – а пуще всего тот, где на мирное стойбище нападали злые люди.
Юрт этого князца пришел под государеву руку давно, еще при царе Борисе Годунове. В смутах и восстаниях замечен не был, поборы платил исправно. В наказе воеводы звучало: «Сыскать да наказать татей поганых, чтобы неповадно было». А где ж их отыщешь посреди зимы да дремучих лесов, за которыми начиналась бескрайняя степь.
– Озоруют, совсем никакого страха нет, – рассуждал Трофим. – Да без нужды людские жизни губят. Видно, совсем… – И дальше сказал матерно, так что вогулы покосились с уважением – все местные уважали крепкое словцо и сами иногда вставляли его посреди своих речей. И то звучало смешно, только не сейчас.
– Салтык-ойка, скажи, где они могут прятаться? И как тащат рухлядь? Она ж не пушинка, вес имеет, – вступил Петр.
– Полозья видел, сани там. Только не оленьи. – Качеда, сын князца, бойко говорил по-русски, с детства приучившись толковать с чужаками.
– Псиные? – всколыхнулся старый Оглобля, что до того сидел в сторонке и клевал носом, видно, не выспавшись на мягких шкурах.
– Наши-то псы для охоты, на них не ездим, а там, встречь солнца, – махнул Салтык на восток, – довольно такого добра. – А дальше начал говорить со своими людьми по-вогульски.
Потом Салтык и сыновья его принесли череп медведя, о чем-то спрашивали его на своем, пели – того было не понять.
– Просять его, чтоб защитил от худого. У них медведь-медведина вроде нашего Христа, сын Божий, – молвил святотатственное старый Оглобля.
Когда солнце поднялось высоко над заснеженным стойбищем, молодые вогульские охотники и русские казаки отправились на поиски. И заступничество высших сил – и Бога христианского, и когтистого вогульского бога – им пришлось бы кстати.
На снегу кровь видно издалека – бурые пятна на белом полотне. Мертвого вогула уже затащили в избу – вокруг нее видны были огни, по обыкновению местных. Оглобля опустился на колени, даже понюхал, словно был в том смысл.
– Добро – ранили-подранили татя. Далече-то не уйдеть, – сказал он безо всякого выраженья и громко чихнул. – По следу идтить.
Вогульские псы – высокие, крепкие, в толстых шубах – хоть ночуй в снегу, – с задорными, загнутыми в колечко хвостами, вились вокруг людей, нюхали кровь и с неодобрением косились на чужаков.
Старший княжий сын Качеда сказал что-то – и псы побежали вперед, так что люди не поспевали за ними.
Через полверсты они потеряли след, и Трофим только тревожно прищелкнул языком. С нападения прошло уж немало времени: где ж отыскать злодеев?
– Рядом… Тут место. – Вогулы сбивчиво говорили о каком-то урочище, где издавна останавливались охотники и оленеводы, идущие на север. – Там! – показал сын князца.
– Верно ховорят, приют им нужон, – подтвердил Оглобля, а его слову всегда верили.
После недолгого привала, трапезы в два каравая хлеба и доброго ломтя оленины решено было проверить урочище, а уж потом возвращаться в юрт.
Холодало, ветер кусал щеки и нос, задувал под одежу – поневоле поглядишь с завистью на теплые малицы местных, на чулки да сапоги из оленьих шкур. И лыжи их, широкие, с меховой опушкой, куда шибче шли по свежему снегу – казачьи проваливались.
