– Погодь с разговорами, – тихо, как шепчет высохший рогоз на ветру, ответил Петр. И боле казак бесед не заводил.
Где же они? За какой излучиной, каким поворотом реки? Ежели что с ней сделают… И дальше Петр не мог продолжать даже в думах своих, все подернуто было красным и горячим. Беркет чуял думы хозяина и мчал без устали – приходилось останавливать, беречь ретивца.
– Долгая дорога у нас будет, морозная. Тебе, девица милая, надобно, чтобы ручки-ножки грели, песни сладкие пели.
Его темные живые глаза с большими зрачками, подернутые каким-то странным блеском, и завораживали, и страшили Нютку. Сколько всяких людей встречала – и жестоких, и злых, и обиженных жизнью, – а такого блеска не видала.
– Дюк, а ты не захворал? – спросила внезапно, углядев в блеске глаз его лихорадку.
– Рядом с такой девкой захвораешь, – сказал он и, оказавшись рядом, бок о бок с Нюткой, внезапно скинул с ног ее волчью шкуру. Раз! – и дернул шубейку. А потом впился в ее шею, будто кровь хотел высосать, сжал пальцами – в глазах темные зайчики заплясали.
Мамушка! А где же товарищи его? Вдруг помогут, оттащат насильника…
– Да чего ты? Да как же? – сипела Нютка – горло ее передавлено было парнем. Так и удушить недолго.
Дюк, словно не ощущал холода, скинул с себя шапку, расстегнул крытый багряным сукном да шитый серебром кафтан. «Ишь, милая, милая», – повторял, но ласки в голосе его не слышала. И все это было так жутко, так отвратно, так знакомо Нютке, что захотелось ей закричать раненой птицей.
– Холодно ведь, – жалобно просипела она, когда Дюк наконец отпустил ее шею и полез за пазуху – туда, где все съежилось от страха и стылых-постылых рук.
– Согрею, согрею тебя… – бормотал он.
А Нютка вспомнила уродливое лицо, серые глаза, в кои боялась смотреть, руки, что никогда не сделали ей худого, ворчание, широкие плечи, обтянутые кольчугой, и закричала вдруг:
– Отстань, отстань от меня! Страхолюдова я, не трожь!
Взбрыкнула, оттолкнула от себя постылого, да со всей мочи – откормилась на хлебах да рыбах Рябинова острожка. Ждала отпора, ударов, силищи мужской, а он потерял равновесие да повалился с саней. Видно, отчаяние обратило тощую девку в богатыршу.
Нютка, не прикрывши шею и грудь, простоволосая, расхристанная, побежала прочь по льду, зная, что ее настигнут, затопчут.
Видно, на роду написано.
Девку отыскать, да с тремя мужиками, да с нартами и несколькими дюжинами собак – дело несложное.
Петр и Афоня Колодник шли по следу, нюхали воздух, слушали дыхание реки и снежного ветра, знали: скоро нагонят, настигнут алчущих разбойников и покарают их, не щадя живота своего.
Они обменивались только взглядами, берегли словеса, а когда в узком ледяном проулке углядели черные точки, что увеличивались и обратились в сани, людей и какую-то суету, так и вовсе спешились, повели коней под уздцы.
Петр махнул на ивовые заросли – лошадей туда, чтобы не услыхали ржания да шума. Беркета он и привязывать не стал, шепнул: «Жди меня», снял пищаль со спины – только мешать будет.
– Ножом, – одними губами сказал Афонька, провел пальцем по горлу, и Петр кивнул.
Тихо, пригибаясь к земле, они пошли навстречу саням и развалившимся псам, навстречу каким-то отдаленным разговорам и синеглазой девке, высмотреть которую Петр не смог, как ни силился.
Берег речки, пологий, летом пристанище для гнуса, порос высокой болотной травой. Желтая, иссушенная ветрами, она прятала служилых, словно для того здесь и выросла.
«Господи Иисусе, помоги». Петр сжал в деснице нож, проверил второй, что всегда жил в сапоге на случай нежданной схватки – таких было вдоволь в его жизни. То же сделал Афоня. Трое гулящих на них двоих – бывало и много хуже.
Казаки ползли все медленней и медленней. Главным прикрытием их была не высокая трава, шуршавшая при всяком движении, а внезапность. Иначе несдобровать…
Оставалось саженей пятнадцать, когда над рекой разнеслось звонкое:
– Отстань!
И, услыхав неблагозвучное свое прозвище, Петр забыл про осторожность, про траву и тихий шаг, распрямился, рванулся на тот крик, словно выросли за спиной его крылья.
Синеглазая, глупая, неуемная девка уже неслась прочь от саней – словно ждала его, Страхолюда, в его руки стремилась – хотя лишь утром сбежала своею волей из острожка.
– Ты… ты… ты, – только и повторяла, а юная грудь, что соперничала белизною со снегом, ослепила его.
Петр не стал прижимать девку к себе, оберегая от стужи и злодеев, не сказал, что помчался за ней, будто за жизнью своей. Для чего слова тратить попусту?
Только крикнул:
– К Афоньке, быстрее!
И, боле не глядя – добежала ли, посадил ли ее друг на коня, увез ли отсюда, – прыгнул на черного, вертлявого, с непонятной ухмылкой, что прятался за санями, приставил нож к горлу, велел сидеть без движения. Скрутил, словно щенка – паскуда! – связал руки веревкой. А Дюк и не сопротивлялся, только скалил зубы. Петр не сдержался, пнул, хоть в том было что-то неверное.
– Петяня, – услышал за своей спиной голос друга, обернулся.
