Тут уж понадобился ему нож, силушка да умение бить так, что ворогу более не встать… И холодная ярость – ее было вдоволь после долгой погони, после беспокойства за синеглазую и особливо ее позора.
Сначала псы скалили зубы, лежали на снегу, рыча на Петра и Афоню: мол, что с хозяевами сделали?
Дюк, связанный за руки, за ноги, лежал на снегу, хохотал, издевательски повторял: «Неумелые вы… Ни с суками не можете, ни с кобелями». Но когда Афоня Колодник занес над ним кулак, притих.
Синеглазая девка давно оправила свою шубейку, спрятала волосы под колпак с меховой опушкой, успокоилась. Только румянец на щеках алел да руки потряхивало, когда она давала псам сушеную рыбу, вытащив ее из котомки, припрятанной на санях. Да голос, когда шептала им что-то напевное, хрипел, растеряв былую звонкость.
Петр не глядел в ее сторону. Не успокаивал, не шутил, не обнимал за плечи, не…
– Макитра ты, макитра, а ежели бы мы не успели? Увез бы этот Кощей тебя на гору да съел, – мирно выговаривал ей Афонька. – Ты от гулящих держись подальше. Что ж у них на уме… Дюшу-то всякий в округе на сотни верст знает – прохвост редкостный. А ты лучше молчи, – укоротил он загомонившего татя.
Да, Афонька умел говорить с бабами. Девка отвечала, даже улыбалась – то слышно было в ее голосе. Петр, увязывая крепко тюки с соболями, черными да белыми лисами, белками и камусами[42], все ж не удержался, глянул: она гладила псов, те и рычать перестали. Немудрено.
Обратно ехали долго. Псы, будто чем опоенные, вихлялись и шли не в лад. Два казака, девка, две лошади, трое саней, груженных драгоценной рухлядью, и пленник – оттого всякий бы сошел с ума. Измучившись, порешили: Афонька с девкой поедут в острожек, там он оставит маетную и вернется с подмогой.
Петр сидел посреди морозного безмолвия наедине с пленником. Солнце замерло над лесом – красный уголек надо льдом.
От неподвижности стыли жилы, и Петр, натаскав валежника, развел костер у самого берега. Вытащил вервицу – было за что у Бога просить прощения. Убийство, жестокость, гордыня, похоть – всего вдоволь. Срамным туманом перед глазами – белое в расстегнутой шубейке. И крик: «Страхолюдова я!» Петр, забывшись, сказал то вслух: так велико было его удивление.
– Страхолюдова, – хохотнул тать. И тут же попросил: – К костру поближе бы. Мороз меня щупает, будто баба мертвая за шиворот лезет.
Отказать бы ему, пусть мерзнет, дьяволово отродье… Но Петр все же подтащил его к костру поближе, слушая жалобы и причитания, дал испить водицы и велел заткнуться.
– А она тебя сгубит, Страхолюд. Слышь, сгубит. Ты бы лучше мне ее отдал, я с такими умею… – И дальше речь его оборвалась, захлебнувшись в стонах.
Тать боле не смел открывать рот. Только поднывал тихонько, будто щенок.
Лучше бы издох, прости, Господи.
За рождественским столом все собрались у Трофима, как было принято в их ватаге. Домна настряпала пирогов, сготовила всего, что надобно. На столе нарезана была стерлядка, высилась горкой красная икра. Праздник в далеком сибирском острожке удался не хуже, чем в московских хоромах.
Восславили рождение Сына Божьего, поблагодарили за пищу и теплый дом, вернулись к делам обычным. Казаки потихоньку загомонили, но Трофим завел речь о том же, что и последние несколько дней, перекрыв голосом своим всех:
– Ить ты, Петяня! За девкой безмозглой помчался, а что оказалось-то… Чуял ведь, а, стервец? Убыток казне восполнил! Молодца, молодца!
Десятник рассыпал добрые слова перед своим людом, выдал Петру два аршина красного сукна и рубль серебряный. Да сказал, что воевода непременно узнает, как храбрые казаки задержали татей, как отличился Петр Страхолюд, сын Савелия из Можайска
В тех санях, а верней сказать, нартах – так звали их в сибирских землях, – тати везли многие дюжины драгоценных мехов, кои отъяты были у вогулов, самоедов, а может, и русских промысловиков. Ясак, должный попасть в цареву казну, бывало, утекал в иные руки – через Камень-горы, через путь по Студеному морю, через жадность людскую да стремление к наживе. Потому всякий служилый, что пресек воровство и паскудство, получал награду.
В иные времена Петр бы ставил брагу, устроил пиршество большое. Да не сейчас. Он сидел за Трофимовым праздничным столом безо всякого веселья в глазах. И ушел домой, немного отпив из общего ковша.
Следующим утром все маялись головой. Только Петр сидел у ворот, соблюдая службу. И Афонька, всегда трезвевший на раз-два, пришел потрепать языком.
– Макитра-то хилая оказалась, – вздохнул он. – Шубейку расстегнули, помяли легонько – и кирдык[43] ей.
– Не кирдык, – веско ответил Петр.
Оба замолчали.
Устроившись на завалинке, Афонька колдовал над пищалью, той самой, что отобрана была у татей. То ли со злости, то ли от неосторожного обращения пружина, что упиралась в носок курка, ослабла.
На улице немного морозило, но солнце, яркое, будто спутавшее зиму с весною, пригревало.
– Ежели Бог сбережет, так и выживет, – успокаивающе сказал Афонька.
