Молодуха, словно и не замечала ее взгляда, небрежно уронила узел на лавку у входа, стащила обшитую тесьмой однорядку, оббила снег с сапог, перекрестилась на красный угол. И наконец села возле печи, сложив руки на коленях и с улыбкой глядючи на хворую.
Нютка все то время, пока гостья охорашивалась, стояла, будто кто обездвижил ее. Не было ни в руках-ногах силы, ни в душе ярости.
– Да, хвороба-то никого не красит. – Домна жалостно прищелкнула языком, оглядела Нютку с головы, с немытых кос до ног в старых чулках. – Мужики-то все собрались у Трофима, праздники славят, брагу пьют. А я решила тебя проведать. Думаю, вдруг девке горемычной худо станет.
Домна по-хозяйски заглянула в зев печи, взяла ухват, подцепила горшок и вытащила его, не измарав праздничной рубахи. Горшок мигом оказался на столе.
– Гляди, каша, мужички сварганали. А я постряпушек принесла. С ягодой болотной. Собираешь ее, кислит, язык сводит, а в пирогах…
– Уходи.
Домна замерла, оправила рубаху. Та и не нуждалась в ухищрениях, свободная, все ж обтягивала грудь и бедра, подпоясанная красной тесьмой, ложилась мягкими складками. Нютка тут же с тоскою подумала, что на празднестве все видят Домну такой – яркой, задорной, словно цветок, что в лесу видать издалека.
– Уходи! Брысь! – сказала будто не бабе, а зверюге какой.
Нютка сделала шаг вперед. Не думала, как жалка сейчас в своей заношенной исподней рубахе, особенно рядом с Домной. Не вспоминала о проруби, о превосходстве гостьи своей. Не могла переносить ее голоса, ее вида, ее насмешек. И особенно того унижения, в какое жизнь окунула – Домна ухаживала за ней, видела в слабости да в беспамятстве.
Нютка поглядела вниз – из чулок торчали пальцы, превращая ее в большую оборванку. Что за проклятье!
– Пока я здесь, боле в моем доме не появляйся! А не то…
– А не то… Как испугала-то. На днях-то робкой была, знай, стонала, пить просила да в солому прудила. А здесь осмелела! Уйду, коли так хочешь. Звать будешь, в ноги кланяться – тогда подумаю.
Молодуха не стала накидывать однорядку, подхватила ее с лавки, та упала, да в самый сор и грязь, выбежала.
Нютка взяла постряпушки, румяные, чуть обугленные с одного краешка, утроба отозвалась, забурлила.
– Их тоже с собою забери!
Открыла дверь, впустила стужу, выбросила угощение на крыльцо, словно не знала цены всякой еде.
Да кто бы ее не понял? Дважды обвели Нютку вокруг пальца.
Лизавета, дочь солекамского воеводы, погубила матушку.
Домна, срамница из Рябинова острожка, отдала дьяволу, обманула, окрутила.
Две подруги принесли горести да невзгоды. Обеим верила – и за то поплатилась. Ничего, теперь жизнью ученая.
Нютка нашла черствый хлеб (а ежели и он выпечен Домной?), сгрызла его, отведала каши и легла спать, так и не дождавшись братцев. И какой на дворе день, не уяснила.
– На цепь ее посажу.
Страхолюд хлебал варево, томленное на солонине, с пшеном и горохом, большего Нютка пока не могла осилить. С каждым днем в руках и хребте прибавлялось силы. Она отмыла косы свои, заштопала чулки, почистила избу – за время ее хвори загадили каждый угол.
– Братец, ты чего? – Ромахина ложка так и замерла возле рта. Ужели Петр не знает меру жестокости?
– Так оставишь ее без цепи да на свободе… Опять сбежит, с первыми же гулящими!
Нютка, стоявшая тут же, подле стола, на подхвате: принести-унести, выпрямила спину. Такое говорят, будто вовсе и нет ее в избе. На цепь? Снилось ей такое, да не зря… Вот сны страшные и сбываются.
Страхолюд, оставив недоеденной похлебку, встал, отодвинув лавку так резко, будто ее он тоже решил наказать и посадить на цепь.
– Сбежишь ведь?
Зачем так на Нютку глядит? Лицо увечное, иссеченное, слова говорит изуверские, а глядит иначе… Без гнева. Глаза-то серые, а там, в глубине искры какие, не понять, зеленые иль золотые.
Отчего руки так и тянутся, окаянные, по щеке провести, той самой, уродливой, волосы его погладить – короткие, да вон как торчат, неслухи. Нютка прижала руки к бокам, к рубахе, лишь бы не дать воли.
А Петр все стоит над душой, не возвращается к своей похлебке. Невкусная, что ль?
Ждет от нее ответа. Ответа… Нютка и рот открыть не может. Правду молвить – да никогда в жизни! Молчание золото, о том старики говорят.
– Сбежишь?
Нютка прикрыла глаза ресницами, лишь бы утаить, что в глубине. Рядом он, совсем рядом. Пахнет лесной хвоей, порохом, снегом и чем-то… Да вот чем! Петром Страхолюдом, угрюмцем и чудищем, тем, кто выручал ее, вытаскивал из передряг, грел, мазал медвежьим жиром, ворчал и…
– Не убегай. Как потеплеет и хворь твоя уйдет, сам увезу – к батюшке, к жениху. Хоть к…
Страхолюд не стал говорить, но Нютка поняла, о чем он. Хоть к лешему. Подальше от Рябинова острожка.
– Прям так и увезешь? – глупо спросила Нютка. И от того, что прочитала в серых глазах – здоровом и калечном, – зашлось ее сердце, застучало, разгоняя кровушку.
Оба забыли про Ромаху, что черпал похлебку. И вздрогнули, когда молвил он:
– Без тебя, Сусанка, скучно будет.
