Кажись, улыбнулась. Или то померещилось Страхолюду?
Он стоял, подпирая спиной теплую бревенчатую стену, представлял, как войдет туда, в клубы пара, как увидит ее… Дальше от образов тех ему становилось худо. Зачерпывал снег, утирал лицо, потное, горячее. Слышал, как там льется водица, как она что-то поет – или отпугивает банника? – и вновь представлял до горячего пота.
Косы щелоком промыть, да несколько раз – избавиться от дурных снов да страхов. Краса и гордость Нюткина, темные, чуть вьющиеся на радость бесам, они потускнели и оставались на руках во время мытья. А ежели ему придутся не по нраву?
– Расти, коса, густая, не до пояса – до пят, – шептала Нютка, бросала волосы в очаг, где они тлели, источая звериный запах.
Терла шею и грудь, обливалась горячей и холодной водицей. У полка отыскала веник с хвойными иголками – отродясь таким не парилась. Отчего не попробовать? Плеснула на разлапистые, мягкие ветки кипятку, шлепнула себя легонько и поняла, почему такие веники в чести. Пахнет летом, елью да пихтой…
– Синяя Спина. Страхолюд. Петр, – повторяла она раз за разом.
Слышала дыхание там, за стенкой. Представляла, как стоит, дожидаясь ее, Нютку, не смея сюда зайти и провести рукой по шелковой ее, покрасневшей от мытья коже. Как сотворился из злого и уродливого мужика тот, чьего касания она так желала?
Нютка не ведала еще, как прихотлива и насмешлива судьба, что посылает нам то испытания, то нежданные дары. И порой не разберешь, что подвернулось тебе на очередном повороте.
От бани до острога шли они в полном молчанье. Петр сжимал девичьи пальцы, они тихонько трепетали в ответ. В избе Афоньки и Домны собрались все казаки, лишь старый Оглобля сидел в башне – о том напоминал маленький огонек, что можно было углядеть, поднимаясь к тыну.
Кто-то – Пахом или Рыло? – пел, разрезая пьяным, слишком высоким голосом морозную тишину. И Нютка порадовалась, что им туда идти не надобно.
– Холодно тебе?
Какое там! Согрелась в доброй баньке, напиталась жаром и хвойным духом. А пуще того – от взгляда его, от пальцев, что жгли пламенем, от плечей широких, что так и манили…
Закрылась за ними дверь.
Остался за порогом мороз, и громкие песни, и праздник.
Оба замерли, не зная, куда девать руки-ноги, желанья свои и жуткое: «Ежели согрешишь на святой праздник, в адском пламени гореть». Оба слышали про то пламя часто – в исповедях, быличках и сказах, старшие пугали им, призывая к послушанию. И в том нельзя было усомниться.
Снятые нательные кресты поблескивали на столе: крупный медный мужской и малый, тонкой серебряной работы. Оба не стали возвращать их на шею – оттого грех был бы еще весомей. И оба знали, что случится.
– Ты… – начал что-то говорить Петр Страхолюд, осекся. Так и стоял у печи, словно околдованный.
Взяла она деревянный гребешок, провела по волосам своим – раз, другой, третий. Не плести косы, пусть побудут на воле, пусть он наглядится вдоволь. Будто в сказке, что слышала давно, про волшебный гребень да девицу-красавицу.
– Нюта.
Первый раз услыхала имя свое из Петровых уст. Не просто сказал – будто по щеке погладил. Сама не молвила имени его, только отложила гребешок, сделала шаг навстречу. Да в разверстый овраг.
Может, ждал он того шага? Потому и медлил, и глядел на нее с жаждой?
Так и вышло.
Петр, как умел лишь он один, в тот же миг оказался рядом, ловким движением прижал Нютку к груди своей, прижал так, что стало ей страшно: того, что будет сейчас, будет в этой избе, затерянной посреди сибирской глухомани.
Петр Страхолюд гладил ее волосы – меж пальцами его скользили, точно вешние ручьи. Потом склонился к ней и нашел губы ее своими губами. Нютка ответила ему охотно, уже привычная к мягкости его бороды, ко вкусу его и напору. А когда ощутила его язык, поглаживающий ее да стремящийся дальше, овладевающий ртом ее будто добычей, ощутила, как ушло прочь все – родители, Илюха, обиды и надежды, – остался только Петр Страхолюд, казак, купивший ее за пять рублей с полтиной.
Ноги ее ослабели – стоять не могла, все падала в тот самый овраг. Петр подхватил ее и отнес на постель свою. Губы их так и не размыкались, будто склеились в одно. Лишь снимая рубаху с нее, Петр оставил рот ее, Нютка чуть не застонала от разочарования.
Нагой в избе вовсе не было холодно. Подумала, а ежели Ромаха придет да такое увидит, но тут же все выскочило из головы: Петр сжал в пальцах своих ее сосцы, потом отпустил, потом вновь сжал. А Нютка не ведала такой сладости.
Как в том сне про мужа, руки его отправились дальше, оглаживали живот ее – Нютка дрожала и что-то говорила. А потом пыталась убрать руку его, вырваться, убежать. Нахлынул на нее страх. Да такой, что затопил до самой макушки.
– Не надо… не…
Но Петр вновь стал Страхолюдом, он не слушал ее, снимал порты, гладил рукою тайное. В Нютке поднималось что-то горячее, стыдное. Он, застонав прямо над ухом, долго возился, раздвигал бедра ее, стискивал. И наконец оказался внутри. Нютка и не знала, что такое можно сотворить, подчинялась, когда двигался он, когда гладил ее и сжимал со всей силы.
