Потом закрыл глаза, затих, не отпуская и во сне. Нютка лежала и глядела на лучину, что жила последние мгновения.
Для чего рассталась с честью своей? Для чего давала Страхолюду целовать себя да гладить?
Стащила с себя тяжелую руку. Он и не проснулся, только всхрапнул недовольно. Встала со Страхолюдовой постели и вернулась на лавку, где спала ночь за ночью.
В самом нутре ее жила боль, слабая – будто ладошку ободрала. Только душа болела пуще. Да было отчего.
В прошлом осталась Нютка, смешливая затейница, чистая и ясноглазая. Теперь звать ее надобно нечистой Сусанной. Стала она грешницей, живущей супротив Божьего и людского закона.
А клялась себе и Господу, что пойдет иной дорогой.
От Крещения до Сретения[45] мчались дни – не удержать, не остановить. На смену морозам пришло тепло. Казаки часто отправлялись на промысел: закрома за зиму оскудели. Всякая куропатка, олениха или тощий рябчик были весомым прибытком.
Нюта привыкала к новому своему положенью. К покрытой платом голове. К степенности – с ней было хуже всего. Так и хотелось побежать, подобрав подол, заскользить по укатанному снегу или захохотать в полный голос.
Но теперь, чудилось ей, надобно каждый шаг делать с оглядкой, забыть о проказах, словно канули они в реку глубокую. Не Нюткой надобно быть – Сусанной. Только не ощущала она в себе степенности и зрелости.
Что сказала бы матушка да с каким гневом глядел батюшка – на нее, дочь семьи Строгановых, что стала наложницей обычного казака? О том старалась не думать, но все ж мысли налетали темной стаей. И ночью, во снах, видела матушкино печальное лицо.
Дни она проводила в тех же хлопотах: убирала, стряпала, стирала в огромной деревянной лохани, перебирала запасы, шила; ежели братцы долго не возвращались, расчищала тропы близ дома. Когда Петр Страхолюд был на службе – стоял у ворот или сидел в башне, выглядывая ворогов, – носила ему снедь.
Жизнь ее вроде бы не претерпела серьезных изменений. Те же хлопоты, покрасневшие руки, песни метели за окном.
Да ночи стали иными.
Как называть то, что творилось меж ними? Прелюбодейство, похоть скотская – так говорили о том люди. Теми же словами били мать ее, будто кнутом.
Только они вовсе не подходили. Теперь Нютка знала о том.
– Гляжу, не ждала меня.
Стоял в сенях, большой, засыпанный снегом. В глазах – усталость. По решению воеводы велено было восстанавливать сожженную деревню, что притулилась с южной стороны к острогу. Туда собирались привезти пашенных людей.
– Забегалась, – ответила Нюта. Решила промолчать, что ждет всегда. О том знать ему не надобно.
Снявши одежу, заляпанную копотью, отмыв пот да грязь, он принялся за еду. Быстро хлебал варево, обсасывал косточки тощей глухарки, ломал каравай, жевал, прищуриваясь от удовольствия.
Нюта сидела супротив него – вопреки обычаю, разрешил есть при нем. Редко пользовалась тем правом, стряпуха и с пальца сыта бывает. Просто сидела да смотрела, в одном виде его, жадно жующего, находя отраду. Петр тоже глядел на нее – как только умудрялся ложку ко рту подносить? Глядел, словно в одном виде кос ее, стана, облаченного в застиранную рубаху, было что-то украшавшее трапезу.
– Дом разбирали сегодня, косточки нашли. Детские, – спокойно сказал он потом, насытившись.
– Детские? – Она перекрестилась. Страшно как!
– Дитя, видно, родилось да померло сразу.
Померло… Перед ней сразу встало то, о чем и не думала. От ночного – от него ведь рождались дети. Ежели Нютка понесет и… Дитя не выдержит такой жизни. Холодный пот покрыл тело ее. Тут же взмолилась Богоматери, чтобы та не насылала на нее такое испытание. Потом, когда станет взрослей, опытней.
После ужина мыла миски да горшки. И все думала о несчастном младенце, нашедшем последний приют под домом.
Петр Страхолюд и забыл о случайно оброненных словах. Он потушил все лучины, окромя одной, снял порты, оставшись в одной исподней рубахе, но не ложился – ждал Нютку.
– Оставь хлопоты на завтра. – Он начал терять терпение.
Она покорно склонила голову, стащила вязаные чулки, верхнюю замызганную рубаху, развязала сирейский платок; чуть помедлив, сняла исподнюю рубаху – недолго бы она оставалась на теле. Срам свой прикрыла волосами – в острожке отросли они и закрывали теперь самые бедра ее.
Соски ее тут же стали твердыми от холода и ожидания. По спине побежали мурашки. Что глядит на нее? Что медлит?
А Страхолюд все не подходил, обшаривал глазами ее всю – от макушки до ног, точно могло за месяц остаться что-то, ему неизвестное.
– Ложись, – вновь велел он.
– А ежели не буду? – ответила Нютка. Кричать будет или примет игру ее?
– Тогда сам тебя принесу да на постель кину.
– А догони!
Не думала сейчас, сколько языческого, греховного было в ней, окутанной облаком чуть вьющихся волос, красивой, манкой…
Сам не понял, как стала необходимостью, мороком его и сластью. Грозный Страхолюд, подчинившись желанию ее, бегал по избе, точно мальчишка. А потом, догнавши, снова и снова торжествовал над нею, пил из уст ее, разрывал ночь стонами греховными.
