Пляски ночные затихли. Оба лежали, сплетясь руками и ногами, иногда касались друг друга, словно боялись потерять.
Прекрасна она, глаза синие под кудрями; как брусника алые губы ее, и уста ее лакомы; два сосца ее – как двойни молодой оленихи, что пасется меж зелеными деревцами[46]. Прекрасна Сусанна, чиста, точно свежевыпавший снег.
Никогда не молвил бы вслух подобного. Не пристало воину, слуге государеву. А ужели царь иудейский Соломон был слабее?
Петр ребенком по велению воспитателей своих, деда и бабки, читал Ветхий и Новый Завет. Книга была откровением. Таким, что игры с дворовыми и занятия по ратной доблести меркли.
Лет двенадцати отыскал он среди желтых страниц «Песнь Песней» царя Соломона, повторял раз за разом ее и пламенел. Бабка отыскала его в чулане, объятого тем пламенем, велела пороть нещадно. Сказывала про грех и мужскую похоть, про волосатые руки и котлы, где кипят грешники, потом била нещадно. Пощечины были тяжелые, почти мужские.
Тогда же бабка отдала ему дедову вервицу, четки веревочные, чтобы боролся с блудными помыслами и шел праведною дорогой. Молитву за молитвой, чтобы думы чистотой наполнялись…
Нет давно ни бабки, ни деда. Остались с ним вервица и молитвы.
Да, воспитатели и сейчас нашли бы, за что бить его прутьями.
Так думал Петр Страхолюд, пока не заснул. И наяву, и во сне видел синеглазую деву. Ее кто-то пытался украсть, а бабка грозила ему прутом и тут же пыталась прижать выросшего внука к своей груди.
Утром Нютка вышла на крыльцо и подставила лицо скупым солнечным лучам. Издалека ей махнул рукой старый Оглобля, подскочил Богдашка и принялся рассказывать про волчью стаю, что давно трется возле острога: «Слыхала, как выли?..» Ночью было ей не до волков, но Сусанна потрепала мальчишку по голове, шутя стащила колпак. Богдашка заливисто смеялся, и сердце ее полно было благодарностью.
Окромя кары небесной, больше всего боялась косых взглядов и осуждения. Все думала, будут казаки плевать вослед, показывать пальцем: волочайка, не сберегла себя.
Но в острожке никому и дела не было до того, что творилось между Петром и его девкой. Афонька по-прежнему заходил в гости и дружески поддразнивал Нютку. Трофим и старый Оглобля почти не замечали ее, изредка говорили что-то по делу.
Богдашка, верный друг, молвил только про свадьбу, мол, погулять любит всласть. Но, когда те речи не поддержала, оставил их. Рыло и товарищ его Пахом молчали, не донимали ее, только склоняли головы в знак приветствия.
Лишь один человек из Рябинова острожка не мог смириться с тем, что случилось в ночь на Крещение. Он молчал, когда Нютка спрашивала его, не надобно ли зашить рубаху, отводил глаза, сторонился, насколько то возможно, ежели живешь в одной избе.
– Ромаха, отчего ты грязь несешь со скотного двора? Сколько говорено: оставляй обувку на крыльце.
Она разом обратилась в большуху – не по возрасту, не по опыту. На Нютку, что не отрастила еще бабьей мудрости, свалились все заботы. Не было у двух братцев матери, тетки, иной взрослой да опытной родни. Вместо них – девка, купленная Страхолюдом. И от нее ждали вкусных пирогов, зашитых рубах и постоянной заботы.
– Грязь не тащи!
– Тебя бы не спрашивал, – огрызнулся Ромаха, тут же вытянув шею и прислушавшись, нет ли поблизости старшего братца.
– А чего бы не спросить? Кто здесь за порядком следит и…
Ромаха, не потрудившись дослушать ее ворчание, прямо посреди избы стащил дрянные сапоги – в них чистил стойла. Сапоги ударились о лавку, полетели комья грязи. Нюта прикусила нижнюю губу, заглушая крик. Что бы матушка, мудрая да разумная, посоветовала?
Она вытащила из печи кашу с олениной, налила кваса, нарезала хлеб. Много чести младшему братцу, что надувает губы, точно каганька. Но покой дороже.
Ромаха медленно жевал хлеб, разглядывал кашу, будто хотел отыскать там жуков и предъявить их хозяйке. Даже квас цедил с отвращением.
Когда все было съедено, миска очищена хлебом – голод оказался крепче гонора, она сказала:
– Ромаха, давай поговорим. Добром, без криков да пакостей.
В темных глазах его тут же мелькнуло удивление. Встал, будто решил сбежать от того разговора, но все ж, поколебавшись чуток, сел.
– О чем говорить-то?
Нюте потребовалось вся собранная за последние месяцы мудрость, чтобы начать.
– Как мы с Петром стали… жить стали вместе…
Она смешалась. Будто раньше вместе не жили. Как назвать то, что ночами слепляло их в единое целое?
– Тетериться стали, – оборвал ее Ромаха. Звякнула серьга, и в голосе его слышался вызов. – Стали да стали, мне-то что?
– Ты грубишь. Слушать ничего не хочешь, будто что худое тебе сделала. А я ведь осталась та же. Друг твой и…
– Друг?
Ромаха вскочил и сжал кулаки. На красивом его, подвижном лице читалось все, будто в письмеце.
– Какой я друг? Я тебя… Я с тобой… – Теперь настала его очередь смешаться и замолкнуть, а потом с вызовом продолжить: – Я тебя тетерить должен. Мне ты была предназначена. А ты перед старшим братцем на спину легла. Каждую ночь ложишься! С-с-с… не захочет…
Он выбежал из дому, оставив Сусанну по обрывкам собирать услышанное.
