Нож, Ромахин острый нож, что спрятала она в сапожок, успокаивал больше, чем дюжина дюжин слов. Сыщешь ли в них правду?
В носу словно сам дьявол. Залез и щекочет… Издевается над Петром, враг рода человеческого. Да полно, какой дьявол! Иное, мягкое, теплое щекочет. Побороть слабую плоть надобно, не показаться раньше времени…
«Не щекотно мне. Господи, помоги…»
Верно ли выдумал Трофим? Мудр ли он, словно Соломон, опрометчив, словно Иеффай, что дал клятву принести в жертву первого вышедшего навстречу…[53] О том узнают они сейчас…
«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного».
Мгновения, что отделяли сани от ворот, от Дюкового сборища, от испытания, от исхода всего дела, тянулись бесконечно, дольше всего в жизни Петра.
Ежели Сусанна окажется тем агнецом, что принесен будет в жертву… Ежели что худое с ней случится… Как будет жить он, Петр? Для чего будет…
Псы пробежали дальше нужного, остановились, упали на снег, высунув языки. «Отчего устали-то? Пробежали несколько саженей», – подумала она.
Все, все сейчас ей были ненавистны, даже белые морды.
Дюк, разряженный, точно был не разбойником, а именитым человеком, подошел, глянул жадно – да не на Нютку. Что ему девка, если за спиной ее высится гора, могущая слабого обратить в сильного, бедного – в богатого.
Жители острога столпились в воротах, мужики вышли, переступали с ноги на ногу – трусы. Над всеми торчала голова старого Оглобли, а того, кого нужно, не видать…
Люди Дюковы чуть отстали. А он откинул холстину, за коей таилось то, чего алкал. Не пел больше про синие глаза, гладил переливчатые меха, пропускал через пальцы, нюхал – а пахло-то мертвым. Причитал что-то. Гнусный…
Нютка примерялась к ножику – сможет ли в человека-то, прямо в мягкое, воткнуть? Сама не знает. Надобно пересилить себя, а там… Она выпрямилась уже, стала вытаскивать из рукава.
Только что-то выпрыгнуло из тех мехов, будто ожили они, стали кем-то большим и лохматым.
Из мертвых зверей – огромное да живое? Ворохнулось сердце испугом – и тут же отпустило, когда разглядела, кто там под шкурами, кто прятался от разбойников.
А Дюк, тать в багряном, закричал матерно, схватился за саблю.
Куда там… Не было у него возможности выстоять в схватке с разъяренным великаном.
Раз – ударил саблей, два – как страшен-то он, Господи! Будто и не обнимала его, к сердцу не прижимала. Вот оно, мужское, бабам неподвластное. Они воины, в руках сила, что может защитить, а может и уничтожить.
Теплое капнуло на Нютку. Она даже не пискнула, не вскрикнула, не двинулась с места, разом успевая понять и увидеть все: Петра Страхолюда, не оставившего ее на поругание, Дюка, упавшего возле саней, схватку меж казаками и татями, крики, звон, выстрелы, что отдались в ушах, чей-то визг, ругань, громкие стоны…
Вот глупая, правда глупая, как Петр повторял. Всегда был с ней, на тех санях, укрывшийся от разбойников. Не оставил ее, вовсе не оставил… Рисковал – и выиграл.
Дюк уже лежал на снегу, и красное, вытекавшее на белое, соперничало яркостью с кафтаном. Сабля Страхолюдова прошла по шее, потом резанула живот татев. Оттуда вытекло что-то длинное, словно змеи размотались вокруг него. Нютка поняла, то кишки. И во рту стало кисло, полезло наверх оскоминой. Сглотнула, удержала – надо приучать нежную бабью утробу.
Возле ворот еще было неспокойно: кто-то из разбойников побежал прочь от острога и казачьих сабель, за ним рванулась погоня – то слышала и видела, а сердцем была с Петром.
Кивнул только Нютке: мол, все обошлось, как говорил. Помог братцу – тот рубился с толстяком раза в три поболе. Помог Афоне – тому раскроили бровь, красным залило все лицо, а он сквозь красное улыбался.
Нютка все сидела, сжимала в пальцах нож, что оказался бесполезным, и мечтала оказаться с Петром в избе, да чтобы не было никого. Спас ведь ее, опять спас…
Кипела сеча – она и не видала такого: и страшно, и красиво сразу. Зарылась в меха да выглядывала – лишь бы не случилось худого. Но казаки были сильнее и ловчее. Всяк рубился, догонял татя, кричал или вытирал пот со лба. Один Волешка замер у ворот – то ли исполнял приказ, то ли боялся поднять саблю на бывших своих товарищей.
Нютка вдруг повернула голову, увидала, что один из татей, крепкий, в толстом тулупе, втянул голову, побежал вдоль тына – и кто бы углядел его.
– Бежит! – завопила, указывая перстом. – Бежит! – повторила еще громче, аж хрипнула в конце.
Только казакам было не до нее. Поглядела на нож – ужели и Нютка сгодится? Встать как полагается… Она выпрямила спину, руку держать свободно и – резко, одним ударом!.. Все, как учил Илюха, сделала. Не помогло – ножик клюнул бревенчатую стену и упал в снег.
Крепыш в тулупе поглядел на нее – рожа корявая, будто семь грехов на ней отпечатались. Перекрестился торопливо, такой – да к Господу обращается! И припустил еще резвее.
