Афоня окинул ее задумчивым взглядом – от сирейского платка до ног, обутых в вогульские меховые сапожки, – и кивнул. На лице его, как ни силился удержать серьезность, все ж явилась тень улыбки. То обнадеживало.
– Матушка моя говорила, у всякого своя судьба. Не перехитришь ее, не обойдешь.
Говаривала так матушка иль нет, Нютка не помнила. Но показалось уместным обратиться к опыту той, что много старше.
– Верно говаривала. – Афоня чуть прикрыл узкие глаза, будто не прочь был послушать девичьи бредни.
– Рыдает она, места себе не находит. Всегда веселая была да озорная, а теперь сохнет заживо.
Нютка сразу взяла быка за рога. Всякий в острожке знает, как зол Афонька на Домну. Только она потерпит – Нютка, настоящая дочка неуемной Аксиньи, решила, что без ее вмешательства двое людей в Рябиновом острожке так и останутся несчастными.
– Так и сказала мне, без Афоньки жизни нет.
Сусанна перевела дух.
– Прошу я…
Афонька неожиданно хлопнул себя по бедру – звук прошелся по острогу. И казаки, что стояли во дворе в нескольких шагах от них, вытянули шеи: что за разговор идет.
– Все ладно? – спросил Петр, а Нютка с Афоней одновременно кивнули, мол, не беспокойся.
Афоня помолчал – куриная кость, которой чистил он зубы, так и осталась в руке.
– Ты не проси, макитрушка. Не проси. Мало она тебе худого сделала? Слезы ее лживые, ядом полны. Жалуется, плачет – только нет ей веры. Пусть уходит из острога – нового заступника враз отыщет.
Казалось, речи его услышали все. Так громок и грозен сейчас был Афоня Колодник, казак самой добрейшей души, что всех прощал и всем помогал.
Нютка пыталась молвить еще хоть полслова, но Афоня быстро пошел к своему дому, даже не попрощавшись с сотоварищами. За ним последовали остальные. Пиршество закончилось.
Она долго еще мыла миски и горшки, чистила сковороды песком. Горели лучины, при свете их трудно было разглядеть жир, залепивший посуду. И Нютка, прошептав неподобающее, оставила работу до утра.
Страхолюд давно спал. Бок его был горячим, руки охотно прижимали к себе, словно жили сами собою. Нютка все не могла угомониться. Виделось ей в ночной дымке, это ее отвергают с омерзением, это ей не дают слова молвить. Это ее Петр Страхолюд выгоняет из острога.
Через три дня вернулась зима – дохнула студеным, насыпала белой крупы, посмеялась над людьми, что грезили о тепле.
Захворал Богдашка. Утробу его сводило от боли, мальчонка бегал в нужник, а потом, когда силы его оставили, извергался в лохань, поставленную в закутке, жутко смущался тех звуков, что издавал. Он храбрился: повторял за старшими присказки вроде «не срачка, так болячка», улыбался, просил постряпать пирог «как она только и умеет».
Но всякому было ясно: дела мальчонки плохи. Нюта и Домна сменяли друг друга у его постели, вливали отвары из черемухи и аира – всякое утро готовил его отец, старый Оглобля, размачивали сухари, варили похлебку. Богдашка, только проглотив немудреный обед или ужин, тут же полз к лохани, постанывая от боли и безнадеги.
Нюта тихонько плакала ночью, когда Петр уже спал. Она не могла представить острог без доброго мальчишки, который стал ее другом. Выросши при матери-знахарке, она знала, что с виду легкая хворь в несколько дней может свести в могилу.
Казаки тоже беспокоились за мальчонку: он был младшим, умел найти слово для всякого, каждому из них был то ли сыном, то ли братом. Петр принес ему кресало, чтобы отвлечь от дурных мыслей. Трофим велел отдать весь запас сухарей, Егорка Рыло и Пахом пришли проведать мальчонку, а Ромаха, хоть и недолюбливал, принес ему в подарок стрелу вогульской работы. Нютка пустила Белоноса: щенок терся об руку мальчишки, что свисала с лежанки, и тихо скулил, будто и он понимал, что случилось недоброе.
Дары и забота не помогали Богдашке.
Оглобля замер подле спящего мальчонки, погладил его по вихрастой макушке. До того Нютка не видала, чтобы он одаривал сына лаской. Старый казак был строг, угрюм, берег слова – ей казалось, что Петр может стать таким через много лет, если сердечная тяга не будет смягчать его нрав.
Домна ушла на реку – стирать тряпицы и порты хворого в проруби. В избе они были втроем. Старый Оглобля, что сегодня отчего-то не пошел на службу, Нютка, хлопотавшая у постели мальчонки, и Богдашка, который все не выныривал из сонного омута. Или просто не мог открыть глаза?
– Неможно тебе помирать, сынка.
Оглобля подтащил чурку, сел у изголовья Богдашки и, сгорбившись, начал странный с ним разговор. Нютка поняла, она здесь лишняя. Но как уйти, не зашумев, не хлопнув дверью? Нельзя сейчас мешать старому казаку, то чуяла она сердцем.
– За двоих живешь, сынка, за двоих. Як тебе помирать…
Отец склонился к сыну еще ниже, замер над лицом его, словно ловя слабое дыхание. И потом громким шепотом принялся говорить про кручину, песчаный перекат, кость и кровь. Сусанна узнала словеса и, помедлив, принялась молиться.
– Водицы чистой дай, – велел вдруг старый казак, на миг оборвав свою речь. И вновь зашептал: – Смой ты с раба божия хворь-кручину темную…
