Нюта зачерпнула водицы, с поклоном поднесла (ей думалось, что именно так нужно, с поклоном). Оглобля взял тот ковш, тихонько полил на лицо, на укрытую рубашкой грудь, на больную утробу.
– Як видела да слышала – о том языком не болтать, – велел Нютке старый казак.
Богдашка так и не открыл глаза. Все спал и спал – бабам пришлось осторожно переодевать мальчонку в сухое, менять солому на лавке, молиться за его здоровье.
Следующим утром Богдашка потребовал еды, да побольше. То казалось чудом. Домна кормила его с ложки кашей на воде и смаргивала слезы.
Оглобля вытянул сына своего из темного оврага.
Богдашка через пару-тройку дней уже скакал зайцем по двору, сгребал мусор, колол дрова, даже порывался чистить крышу длинной избы. Домна по-матерински жалела его, гладила по вихрастой головешке, велела беречься.
– Домна, отчего Богдашка должен жить за двоих? – спросила любопытная Нютка, улучив миг.
А Домна поведала, что знала.
Старый казак много лет не женился, считал баб зряшным, суетливым народцем: мол, только мешаться будет. Однажды, вернувшись из дальнего острога, заночевал у друга-сотоварища. Утром ушел. А опосля выяснилось, что у сестрицы того сотоварища выросло пузо, большое – словно у коровы. Оглобля стал ей помогать, давал зерна да соли из своего жалованья. А когда родились двое сынков, и вовсе назвал их семьей.
Домна не ведала, что случилось потом. Только однажды Оглобля приехал, а из сынков остался живым один. Соседи болтали, в том виновата мать: то ли недоглядела, то ли случайно пришибла. Казак будто бы ударил жену и забрал выжившего сына – то и был Богдашка.
– А ежели не виновата она? Можно ли сына с матерью разлучать? – горюнилась Домна.
И вслед за ней Нютка. Чем дальше жила на белом свете, тем больше открывалось ей, что у всякого есть своя беда, своя тайна, свое прегрешение. С осторожностью надо подходить к людям – заденешь больное, станет только хуже. Как пса – погладишь небрежно, заденешь старую рану, со всей силы прикусит руку.
Иногда, засыпая, Нютка представляла себе: судьба ее сложилась иначе. Не продана Страхолюду, точно лошадь, а сватана им и взята по любви. Не супротив воли оказалась в Рябиновом острожке – а сама приехала, вослед за милым.
Как ни крутила, как ни вертела, все одно: никогда бы не пошла добром за Петром Страхолюдом. Увидала бы в изрезанном лице его дикость и злость, в широких плечах да несмешливых глазах – угрозу. И сейчас, всякую ночь, и в пост, и в мясоед прижимаясь к нему, много ли о нем знала?
Смелый казак – у Трофима на хорошем счету. Сабля его будто десницы продолжение. Из пищали стреляет метко да из лука – сама видала.
Верит истово. Хоть грешит, да кается потом. И Нютка вслед за ним.
Братца своего, Ромаху, и сотоварищей ценит да в беде не оставит.
Ее, Нютку… А дальше думы ее становились мутными и тревожными. Сама разобрать не могла, чего боится, на что надеется.
Какого рода-племени Петр Страхолюд, как оказался здесь, отчего в чести жить не хочет, не ведала. О том сразу бы спросил батюшка ее, Степан Строганов, ежели бы оказался посреди Рябинова острожка.
Но такие мысли казались ей опасными, тянули в овраг, Нютка тут же отгоняла их. И скоро засыпала, убаюканная глубоким мужским дыханием.
Питались теперь скудно. Казаки привезли припасы с Верхотурья, да того было мало. Мужиков-то попробуй прокорми. Не едят – ложками по столу метут.
Изо дня в день репа пареная, похлебка с ячменем, квас да хлеб. Балованной отцовскими разносолами Нютке то было не по вкусу. Домна шутила: «Не до жиру, быть бы живу» – и сказывала, как пухли от голода в иные годы. Нютка помнила, и они с матушкой чуть не померли когда-то. Но оттого было не легче.
Братцы черпали ложками варево из сушеной рыбы и говорили: много ль будет соболей будущей зимой, скоро ль вскроется Тура. Нютка сидела рядом, иногда улыбалась своим мыслям, ловила на себе взгляд Петра и приглаживала косы.
Улыбками сыт не будешь. Она зачерпнула похлебки – самую малость, налила в миску – и поморщилась от ее духа. Отломила каравай – темный, пшеницы-то не осталось. Даже в Верхотурье, сказывали, нет ее. До осени не сыскать, до государева жалованья. Она перекрестилась и принялась за еду.
– Ромаха, ты Бога-то не забывай за пищу благодарить, – тут же напомнил младшему Петр.
Тот фыркнул тихонько, но все ж послушался.
– Господи, спасибо тебе за пищу нашу, – частил Ромаха.
А Нютка под ту скороговорку побежала в куть и там распрощалась с тем, что съела.
Боле она и крошки проглотить не могла. Вымыла судно – руки-то худо слушались, убрала избу и, словно не было бабьих дел, легла на лавку, подобрала под себя ноги, закуталась в тулуп, хоть в избе было с утра топлено.
– А ежели у нее хворь, как у Богдашки? – доносилось до нее смутно.
– Рыба прогоркла, оттого все, – успокаивал братца Петр.
– Оглоблю просить надобно…
А дальше все расплылось.
