Отец Прасковьи – Парамон Ла´муха, невысокий мужик куда ниже женки и дочери, – оказался толковым и сметливым. Сказывал, как худо ему жилось в родных местах, что забирали все ловленное да собранное на поле; здесь, в Сибири, надеялись они, опосля первой голодной зимы отъедятся.
Петр сказывал ему, что здесь всяк рукастый найдет себе дело. А потом зачем-то принялся вспоминать друга своего Бардамая, как радовался бы он свадьбе. Крепким оказалось вино – Петр говорил о всяком открыто и сам себе дивился.
– Пойду я в Домнину избу. Полежать бы, сынок брыкается.
Голос Сусанны оторвал его от разговора с новым родичем. Что-то насторожило: надтреснут, слаб тот голос. Ужели захворала? Но женка уверила, все ладно.
Медовуха оставила Петра за столом, в веселье и лихом разгуле. Афоня усадил его рядом, затеял обычное: «Помнишь, друже, как мы под старым зимовьем…», и потекли мужские байки.
Скоро за столом не осталось женок. Петр подивился, куда ж девались они. И ответ вышиб весь хмель из его дурной головы.
– А-а-а-а…
Сначала крик ее был недоуменным: отчего так больно, когда должно быть радостно? Каганьку она рожает, сына. Какие ж тут муки?
– Терпи, терпи, милая, – упрашивала ее Марья, невестина мать.
– А-а-а-а!
Потом проснулась в ней ярость: чего ж она должна посреди праздника, посреди застолья испытать такое? За что? Петр сидит там, пьет медовуху, будто и не мается она здесь, не кричит, не…
– На карачки-то встань, – ласково сказала Марья.
Нютка подчинилась. Колени – на старый тюфяк, сама – будто кошка, больная, измученная кошка, что еле двигается… «Мамушка, где же ты?»
Потом в ее «а-а-а» не было ничего, кроме страха: «А вдруг никогда не закончится?»
Так и было.
Ее трясло, тянуло и выворачивало. Бабы сказывали, это схватки, и велели тужиться сильнее. А куда сильнее?
– А-а-а-а, Богородица, помоги, помилуй, тебе ведомы муки мои.
Когда схватки отпускали ее ненадолго, на самую малость, Нютка падала на локти, слышала, как говорят про воды, про худое предзнаменование и то, о чем вовсе не хотелось слышать.
Шепотки эти перекрывало зычное Домнино: «Уймитесь, дуры. Ишь раскудахтались!» Она никогда не выбирала словечек.
Сколько минуло времени? За оконцем было темно. Но была ли то другая ночь или длилась все та же: для Ромахи и Параньки свадебная, для нее – погибельная?
Приходя в себя, вспоминала смутные материны речи про тяжкие роды. Про Лизавету, что потеряла дитя. Многое открылось ей теперь, когда рожала она и не могла разродиться, обливалась потом и кусала губы до крови.
Бабы и правда присмирели, давали ей водицы, глядели в срамной зев, из коего должен был явиться сын. Когда забрезжил рассвет, остались с ней Домна да Марья.
– Мужа моего… Петра сюда!
Бабы противились: нечего ему здесь быть. «Ежели помочь хочет – пусть разденется да в сенях стоит!» – сказала Марья.
И так дивен был тот обычай вологодской земли, что Нюта через муки свои – и то скривила губы, представив мужа, что стоял бы голым у чужой горницы[73].
– Петра! – вновь закричала она.
– Защити жену мою и сына, даруй им милость свою…
В честь кого из святых – Сусанны Вавилонской, Сусанны Салернской, Сусанны Ранской[74] – назвали женку, не ведал, оттого просил всех, надеясь, что не оставят они в заступничестве.
Ковши ходили по кругу, медовуха лилась не только в разверстые рты, но и за шиворот, на колени и застеленный душистым сеном пол. Трезвому глядеть на пьяных – что разумному средь дураков товарища искать. Он сел на лавку у входа, ждал, молился, да не решался в таком бедламе вытащить вервицу.
Не сможет родить.
Худо станет.
Дитя не будет дышать.
И еще дюжина жутких образов, невесть где почерпнутых.
В голову все лезло худое, будто не казак, а бабка-плакальщица. Всякое видал: иные мужики, у коих бабы рожают, и вида не подают, зубы скалят, пьют, а то и к девкам гулящим лезут, куражатся.
Такой срам не по нему, Петру Страхолюду, внуку Петра Качуры.
– Иисусе Христе, помилуй… – так шептал он, зная, что слова правильные отгонят страх и все худое.
Только не выходило. Средь молитвы кололо его рогатиной: не венчаны они, не муж и жена пред Богом, значит, дитя подвержено нечистой силе. Громкие песни сменились бормотанием и храпом.
Так разнилось сытое, пьяное довольство товарищей с метелью, бушевавшей за окном и в душе Петра, что он ощутил гнев. Тут же раскаялся: всяк на свадьбе веселится.
Ночь еще текла, когда за ним явилась Домна. И, продираясь за ней через хлещущие по лицу снежные вихри, Петр подумал: случилось худое.
– Пояс на рубахе-то развяжи! – грубо молвила Домна. – И гашник! Только порты держи, чтобы не свалились.
Он и не спорил, сделал все, что велела дерзкая баба. Лишь бы Нюта родила, лишь бы живой осталась!
Сусанна лежала на боку, под ней – рваный тюфяк, небрежно брошенный на грязный пол. Петр взъярился: отчего так. Хотел уже возмутиться, собрать лавки по всему куреню, притащить в Афонину избу. Да всмотрелся в лицо ее, бледное, покрытое потом, в распушившиеся косы, в усталую складку возле губ, напряженную выю – все, все кричало в ненаглядной его женке о том, как тяжко ей.
