К вечеру три срубленные избы заполнились людьми. Пашенным помогали все: несли тюки с добром, показывали, где сподручнее брать водицу, делились снедью и приглядывались к каждому. Нет ничего любопытней: понять, чего стоит другой человек, каков его нрав, каков грех, есть ли с ним что общее или, напротив, чуждое, то, что может обратить во врага.
– Как ты да сыночек мой?
Петр Страхолюд провел по животу с такой лаской, что защипало в глазах. Да ежели бы на него какая девка призывно глянула, и Нютка бы последовала примеру Домны. Прорубь не прорубь, а в косы бы вцепилась!
– Все ладно. – Не стала жаловаться на десятника, говорить о своих страхах да тягостях. Ей надобно силой мужа наделять. – А ты отчего невесел?
Петр пытался отмахнуться от ее вопросов, да все ж сказал без охоты:
– Пашенных сюда прислали. Жалованье обещали по пять рублей на человека. А есть они чего будут? Озимые, дай Бог, посеют, а сена – и того нет. На голову им выдали по две меры ржи да овса на месяц. С голоду им пухнуть, что ль…
Нютка о том не ведала, воеводы да прочие умные мужи пусть о том радеют. Она только тихонько вздохнула, прижалась к мужу:
– Мы подмогнем.
Хлопнула дверь, и Нюта отпрянула от мужа. В уединение их всегда кто-то вторгался, будто назло.
– Здравствуй, братец, здравствуй, сестрица. – Ромаха шутовски поклонился, стянул сапоги так, что они стукнулись о стену.
Нютка поморщилась, но ради дружелюбного «сестрица» она готова была стерпеть и не такое безобразие. Рос ее живот – и Ромаха становился добрее.
– Поработали всласть, – рассказывал он, прихлебывая квас и притом успевая то почесать голову, то вскочить и пересесть на другую лавку, звякнув серьгой. Глаза его блестели, будто светляки в лесу. – Обычай у них чудной. Кто помогает – бабы всех проходят и оделяют куском хлеба, поят молоком. И троекратно… Вот так! – Он причмокнул губами.
– Теперь каждый день будешь ходить в деревню да помогать?
Петр сказал то серьезно, но Нютка услышала насмешку и прикрыла рот ладонью. Потешаться над Ромахой нельзя, обидится еще… А сласть как хочется!
– Отчего каждый? Трофим-то не разрешит. Нюта, сестрица, а? – завел Ромаха опять, да таким голоском – льстивым, сладким, – что она улыбнулась, уже не скрываясь.
– Чего тебе, братец?
– Рубаха-то моя выходная, гляди! – Он вытащил из сундука белую косоворотку и кинул на колени Нютке. – Края обтрепанные, сама грязная. Ты…
– Починю. Как звать-то ее?
– Кого?
– Девку ту, ради которой наряжаться собрался.
– Параня, Паранюшка.
И так Ромаха выговорил имя, что в Нютке полыхнуло что-то неясное, стыдное – и самой не разобрать.
Потом, пригревшись у мужнина бока, она повторяла: «Параня», и все ей было не по нраву: мягкая, пахнущая свежим сеном постель, крики петухов за тыном и возня в углу, где спал братец. Привыкла она, что Ромаха глядит на нее пристально, дерзит иль, напротив, ласкою полон. А теперь появилась Параня.
Тоненькая рябинка склонилась, налилась рясными гроздьями, хорошо прижилась на новом месте. Заморозков еще не было. Нютка не спешила собирать ягоды – так, срывала иногда одну-другую, разгрызала – в их горечи находила успокоение.
Свой скудный урожай она сняла. Высушила возле печи пахучий укроп, помня наставления старого Оглобли. Крепкие кругляши репы да редьки, засыпанные в погреб, станут малым подспорьем долгой зимой. Порой приходили сомнения: она дурная хозяйка, следовало бы запасти куда больше; в семье будет дитя, а значит, и забот прибавится.
Братцы добыли уток – накоптили их во дворе в надежде, что дым защитит от порчи. Черника, лесная малина, маслята и красноголовики, корни шиповника и рогоза – Домна с Богдашкой знали окрестные леса, водили с собою Нютку, показывали ягодные да грибные угодья. А с тех дальних полян, куда не могла она дойти, приносили полные корзины – и одаряли в полной мере. Вообще в казачьем поселении жили дружно, не зарились на богатство соседа, кормили да обогревали, ежели случилось какое несчастье.
Настырная трава опять проросла на взрыхленных чистых грядах. Нютка встала на колени, склонилась над ней, чуя, как кряхтит спина – и ей, молодухе, дитя давалось непросто. Она, перебирая мысли свои, будто грибы из лукошка, потянула крапиву, зеленую, жгучую, позабывшую про осень, и тихонько взвизгнула – палец прижгло.
– Эй, – позвал ее знакомый голос. – Нютка, стою на тебя гляжу, а ты и не замечаешь.
Мужнин братец стоял прямо над ней – высокий, статный, с гладким лицом, в новых портах и той самой рубахе, о кою она стерла костяшки пальцев, отстирывая.
– Помоги-ка.
Ромаха без лишних слов подал руку и поднял ее с коленок – рубаха покрылась буро-зелеными пятнами, что-то мелькнуло в его глазах: может, воспоминание о том, что Нюта могла быть его женой. Это тронуло ее, и путаный рассказ мужнина братца слушала со всем вниманием.
– Я там пашенным помогал и… на свирели сыграл, Параня просила. Как вышло-то, сам не знаю, Христом Богом клянусь, не нарочно. Параня… Родители ее были на поле, а мы в сеннике. Как теперь?.. Не было у ней никого, а меня…
