В четыре руки они обмыли старика. Капали слезы, чистые, искренние. Домна взяла рубаху – новую, снежно-белого льна. Верно, запасливый дядька Фома готовился к смерти. Сняли вместе старую, пропотелую, обрядили в нарядную. Потом перенесли в часовню. Казаки молились над телом его всю ночь и поминали характерника, что всегда стоял меж ними и смертушкой.
– Теперь ты у нас, Богдашка, заговаривать раны будешь да отгонять бесов? – спросил Афоня и потрепал мальчонку по голове.
– Не буду, – ответил тот угрюмо. – Я без батюшки ничего не буду.
Весь день казаки жгли костры, копали могилу на северной окаемке леса. К вечеру захоронили старого Оглоблю и поставили высокий, в полторы сажени, крест. Сынок его, Богдашка, всю ночь и день крепился – слезы лить казакам не велено. А когда Домна взяла его за руку, повела в свою избу, усадила за стол и велела хлебать щи, заревел во весь голос.
Так Богдашка обрел новую семью, а Домна, хоть и не родила, стала матерью.
– Горшки, утирки, рубахи, сапоги – вродь не богаты… А попробуй все собери да увяжи!
Сусанна оглядывала тюки да сундуки, свертки и корзины, закутала заботливо ту, что с иконами.
Да когда, как успела она обзавестись большим хозяйством? Приехала сюда с малым узелком, а теперь… Одежи вдоволь, разной утвари. Отдельно сложено казачье, и там вышла изрядная гора: сабли в кожаных ножнах, луки со стрелами, седла да стремена, сети – и еще тьма-тьмущая того, чему и названия не сыскать. Рядом носились псы, они чуяли предстоящую дорогу, весело скалились, нюхали тюки с добром и, получивши за то пинки от казаков, поджимали хвосты и убегали. Половину псов решили взять с собой в Верхотурье, остальных – отдать Салтыку.
– Аю, – залопотал сынок и отвлек ее от маеты, в коей прошли последние дни.
Параня стояла во дворе и держала на руках крепыша: румяное забавное личико, меховой колпак, сам замотан в толстую овчину от застуды. Плен ему не по нраву – весь в матушку, елозит, зовет, требует воли. Чудо-сынок.
Сусанна не могла противиться его зову, подошла, ущипнула легонько за щеку, пропела «Фомушка» – ласковым, одному ему предназначенным голосом. А сынок начал хмуриться, а потом и закричал во всю мощь глотки.
– Голодный. Ты ж с утра не кормила – вся в хлопотах. Я хлебушек размочила в молоке, а он нос воротит, – молвила Параня.
– Забыла, ай забыла мамка. Пойдем, пойдем, Фомушка. Верхотурье не Верхотурье, голодать мы не будем. Расти нам надо, большими, большими, как батюшка. А-а-а? – Сусанна забрала сынка у невестки и, ведя глупый да приятный обоим разговор, зашла в избу.
Там было все вверх дном: обрывки веревок да тряпиц, черепки расколотой впопыхах посуды, мышиный помет – на запустение явились хвостатые гости. Страшно глядеть на свой дом, что внезапно осиротел.
Еще топилась печь. Пахло свежим хлебом, кашей, и оттого было еще тяжелей. Сусанна быстро стянула с себя зимнюю одежу, вытащила сынка из мехового мешка; как снимала колпак, на макушке тут же встал дыбом забавный вихор.
– Казачок мой, – приговаривала она, развязывая рубаху. Выпростала правую грудь – большую, в прожилках, белую, будто снег. – Ешь, ешь.
Фомушку и не нужно было уговаривать, он обхватил ее сосок беззубыми, но твердыми деснами, зачмокал.
– Бедненький, голодный мой.
Сусанна закрыла глаза и вся отдалась одному чувству. Теплый, довольный, уже сытый – материнским счастьем на ее руках. Не хватило ему правой груди, она высвободила левую. В той довольно молока – сынок насытится. Что-то пела и шептала, забывши про скорые хлопоты, про переезд и свое недовольство. Сейчас во всем мире были они вдвоем.
Скрипнула дверь. Паранька пришла? И Сусанна, не открывая глаз, попросила тихонько:
– Милая, накрой на стол.
Параня отчего-то ей не ответила. Только задышала тяжело, глубоко, будто долго бежала, захворала или… Сусанна открыла глаза и, увидевши жадное перекошенное лицо, вскрикнула.
– Ромаха, ты чего? – только и смогла она вымолвить.
Младший мужнин братец, не сняв тулупа, не стряхнувши снег, все глядел на большую грудь кормящей матери, щедро открытую белому свету. Стыд-то какой! Стыд…
Сусанна запахнула рубаху. Отчего же мужики так падки на тело, на голое, на беззащитное? Только и успевай прятаться, укрывать потаенное. Будто иной заботы нет.
Завязала тесемки, туго, прямо до шеи. Закуталась в плат и душегрею – а лучше бы в дюжину дюжин одежек, от жадности, от греха. Уложила сынка на лавку, подоткнув тюфяком, чтобы не свалился. А Ромаха все буравил ее темными наглыми глазами.
Как хотелось ей стать такой, как Домна – смешливой, дерзкой. «Чего уставился? Слюни подбери!» Эх, подруга бы нашла что сказать.
– Ромаха! – окрикнула резко – насколько могла наскрести резкости в себе, разомлевшей, довольной жадно сосущим сынком. – Не смей! Не надо… – продолжила тише, не зная, как назвать пламя во взгляде, не потушенное, не смиренное двумя свадьбами да пропастью меж ними.
Отчего на Параню, жену свою, так не глядит? Молода, хороша, ласкова, послушна. Ох, Ромаха… Пристыдить, напомнить о долге мужнином.
– У женки твоей беда. Да еще дитя в животе – твой сын!
