Петр хмыкнул и потрепал младшего братца по затылку. А тот дернул головой и, не допивши кваса, выскочил из-за стола. Похватал одежу – кафтан тонкий да красный колпак, – хлопнул дверью, будто в избе и не было никого.
– Да куда ж он? – спросила Сусанна. Для чего уколола Ромаху, можно бы и помолчать.
– Вестимо куда, к Афоньке – в зернь играть.
И боле о том не говорили.
Сусанна шила сынку рубаху, в каждый стежок вшептывая любовь свою материнскую. Петр чистил снег, облепивший окошки да крылечко, что-то напевая про казачью долю да белую дорогу. Не надо было им видеть друг друга, чтобы чуять: они семья, молодая да крепкая, сплетенная корнями, ветвями, пустившая побег на сибирской непростой землице.
Позже, когда Сусанна сняла верхнюю рубаху и погасила лучину, явился Ромаха. А женка его осталась в деревушке – как и во многие другие вечера.
В четыре руки стряпать – потеха, а не забота. О том думала Сусанна, глядючи на ловкую невестку. Всем хороша Параня: пригожа, добра, хозяйственна, опрятна. Скромна – так то достоинство. Отчего жизнь их с Ромахой не ладится, кособоко идет?
– То не любопытство… Гляжу я на вас да переживаю. Параня, отчего…
Сусанна искала слова, чтобы проложить прямую дорожку. Одна семья – как остаться равнодушной? Да сказала прямо, ох не по душе ходить вокруг да около:
– Не по сердцу тебе Ромаха? Отчего ты уходишь да бросаешь его?
– Бросаю?
Серые глаза ее стали больше – словно два блюдца, узкие губы недоуменно изогнулись. Рваными движеньями она стала поправлять волосы, что выбились из-под повойника. Да все без толку.
– Измазалась. – Сусанна вытерла невесткину щеку, испачканную мукой, поправила непослушную прядь, а мгновение спустя та хлюпала носом, точно девчонка, и сказывала про свои горести.
Накануне Великого поста обитатели острожка и деревни собрались на берегу – все до единого, даже закутанный до самых глаз Фомушка. Словно чудом у заснеженной Туры, чуть выше полуразобранного острожного тына, выросла небольшая клеть.
В полтора человечьих роста, с причудливыми вратами – посреди высеченных на дереве узоров можно разглядеть Петров большой ключ да меч святого Павла, боле похожий на казачью саблю. А венчала сооружение узкая маковка с крестом.
На сильном ветру свечи зажечь надобно еще постараться. Но когда собравшиеся заходят в церковь, Парамон Ламуха, отец Парани, помогает каждому. Все ждут, тихонько молятся, и только Егорка Рыло что-то шепчет на ухо Пахомке, а старый Оглобля шикает и грозит ему здоровым кулаком.
– Да когда же? – шепчет Домна.
– Идут!
Богдашка заскакивает, становится подле отца, берет свечу и ждет вместе со всеми. На лице каждого – нетерпение.
Наконец в открытые врата церкви заходит долгожданный гость, и все склоняют головы, просят благословения.
– Потом, потом, – ласково говорит он. И продолжает: – Господи помилуй. Молимся о всех во славу Божию потрудившихся в созидании и благолепнем украшении святыя часовни сея.
Служба прошла быстро для тех, кто измаялся без Божьего слова. Только Фомушка трижды агукал, перебивая зычный голос священника, оттого красные пятна поселились на щеках Сусанны.
– В том нет худого, – шепнул ей муж. – Дитя малое, неразумное.
Отец Гавриил, вместе со служилыми ехавший в Тюмень, освятил часовню Петра и Павла. Крест ее отныне виден был всем ехавшим в сибирские земли. То был прощальный дар казаков десятника Трофима, за прошедшие три года сроднившихся с Рябиновым берегом.
Отец Гавриил обвенчал Ромаху и Параню. Осенил крестом Фомушку, благословил жителей острога и деревушки. И уехал в Тюмень.
Несколько дней спустя случилось несчастье, и часовня впервые впустила во врата свои почившего.
Сусанна глядела на белое, без единой кровинки лицо, на бороду, что при жизни торчала вперед, на испачканный тулуп. Вмятина на виске, жуткая, глубокая, смертельная.
– Чего же ты, говорил, будешь беречь сынка моего, а сам… Как же это? – повторяла она вновь и вновь мертвецу.
– Да как? Бревно сымали сверху, с тына. А он и замешкался. Бревно покатилось, и тут Оглобля… Старый уже.
– Проворней тебя, Ромаха, будет! – с гневом выкрикнула Сусанна.
– Чего злишься-то? Трофим сказал, не виноваты мы с Рылом!
– Еще и с Рылом!..
Умом Сусанна понимала: нет вины на Ромахе да на беспутнем Егорке Рыле. Всякое может случиться – и случается раз от разу. Но старый казак Фома Оглобля казался ей сейчас близким да родным. Крестный сынка – и верно, родня!
– А чего ж сразу про нас худое… Не виноваты!
Домна сняла с мертвого сапоги да тулуп, даже не поглядела, как обиженный парень комкает в руках колпак. Какие ж тут обиды, ежели смерть пришла на Рябинов берег?
– К обряду его готовить будем, ты здесь не надобен. Лучше Богдашку милого сыщи, он с Афонькой рыбачит. Скажи ему про отца-то, про несчастье. Не грубо скажи. Пожалей мальца.
– Лучше мы скажем! Поди прочь, Ромаха, – велела Сусанна. И голос ее был гнусав от слез и яростен.
Старик еще не окоченел, казался спящим. Прилег на миг, а сейчас откроет глаза да молвит: «Бабы бабьи, а ну брысь!»
