– А я чего ж делать должон? – огрызнулся он. – Дозволил женке остаться в Рябиновке, неволить не стал.
– Добрый ты. – Сусанна сказала то с насмешкой.
Только Ромаха, видно, ее не понял. Как не похож на старшего братца. Оттого что молод и суетен? Он словно и не понял, что у Парани несчастье: матушка ее с зимы жаловалась на резь в животе да стонала ночами. К весне поплохело, Параня осталась помогать семье – отцу да младшему братцу, молить Бога об исцелении и заступничестве. А Ромаха того и знать не хочет.
– Чего ж на меня кричишь? Сама виновата, грудь распустила! – сказал он наконец, прикрыв развязностью жажду свою.
– Дитя кормлю – не распутничаю. – Вспомнила материн суровый голос, решила так же говорить, весомо. – Ежели такое случится вдругорядь…
– Петру пожалуешься на братца, да? Пожалуешься?
Что-то в голосе его, в согнутой шее, жалком румянце, коротких, намокших от снега усах заставило ее молвить:
– Не пожалуюсь. Только ты ищи себе в Верхотурье иной дом. Почему не можешь жить с нами, сам Петру скажешь. Слова нужные найдешь.
Ромаха кивнул и, вновь сверкнув темными глазами, уставился на грудь ее спрятанную, на бедра, налившиеся после рождения первенца, на лицо:
– Чего так злишься? Жалко, что ль? От моих гляделок с тебя не убудет.
Ушел. А когда следом за ним в избе явилась Параня, сказала, что Петр велел собирать сынка, что сани уже готовы и вот-вот отправятся они в дорогу, Сусанна поняла, что та все слышала. Повинилась бы – вдруг она чем виновата? – ежели родственница бы упрекнула иль спросила.
А Параня только улыбнулась печально да молвила:
– Наелся твой Фомушка? – А потом опустила руку на чуть округлившийся живот да спросила тихо: – Сын… Ужели знаешь, что сын у меня родится?
Дорога стелилась звонким серебром по реке. Да еще вдоволь было казачьей ругани, женского смеха, агуканья, лая и визга запряженных в нарты собак, лошадиного ржания. Ворохи тюков да корзин на санях, и то часть поклажи осталась на Рябиновом берегу, деревенские придержат до весны, до первых стругов.
Выехали поздно, хоть и говорят, что Евтропий торопит[78]. Недолгая дорога – долгие сборы. Подъезжали к Верхотурью на рыже-золотом закате: солнце выхватывало из сгущавшейся тьмы высокую кручу, а на ней – башни да деревянный тын.
Только не все углядеть с реки. Шумен молодой город, крепок да многоречив. Отсюда растекались пути-дорожки: по рекам да гатям, по просекам в лесу и тяжким волокам. В 1598 году по велению царя приехали в эти земли воевода Василий Петрович Головин и письменный голова Иван Меньшой Воейков.
Острог вырос на Троицком камне, над Турой-рекой, словно гнездо орлиное. Сказывали, стояло здесь в седые времена городище вогульское, да о том мало кто помнит[79]. Троицкий храм, двор воеводы, гостиный двор да таможня – не перечесть всего, чем славен город.
За четверть века Верхотурье растеклось по берегам, возле острога люди ставили дома да мастерские – так появилась Жилецкая слобода, где теснились избы пашенных да посадских – кузнецов, плотников, портных, салотопов. В устье реки Калачик, что впадает в полноводную Туру, черный поп Иона основал Ново-Николаевский монастырь. А недавно верст четыреста от города выросла и женская обитель – Покрова Пресвятой Богородицы.
В сравнении со скудным житьем Рябинового берега град Верхотурье – словно улей, гудящий да манящий многими богатствами. Искушающий да просветляющий – смотря кому что надобно.
Сусанна, прижимая к груди спящего сынка, слезла с саней – Петр придержал. Рука его ласково скользнула по спине, утешая да ободряя. Рядом крутился Белонос и несколько его сородичей.
– Так это ж изба…
К стыду своему поняла, что не узнала имени доброй хозяйки, и осеклась на полуслове. Петр просунул руку, нащупал засов на воротах. Хоть нужен ли он был? Ворота отворились, и петли, скрипнув, чудом удержались, не упали в сугроб. Петр велел идти в дом, не ждать, пока он сгрузит поклажу да поможет разместиться иным служилым.
Все здесь осталось по-прежнему: вросшая в землю изба, сарай у покосившегося тына, даже телега была на том же месте – под оконцем, занесенная снегом.
– Кто эт? Чего надобно? – Хозяйка, сгорбленная пуще прежнего, встала на пороге и вглядывалась во тьму, чуть разреженную масляным светочем.
– Мы приехали, мы! – счастливо ответила Сусанна и, завязая на каждом шагу в снеге, что толстым слоем покрывал нечищеные дорожки, побежала к хозяйке. А псы – за ней следом.
Когда-то звала ее Бабой-ягой, боялась, потом молила старуху о помощи и проклинала. Сюда, в эту ветхую избушку, привел ее Петр, купивши за пять с полтиной рублей. Здесь начался путь Сусанны на сибирскую землю, путь к семье и непростому счастью.
Старуха не отвечала, только растерянно шарила руками по морозному воздуху, словно что-то потеряла. Ужели с глазами неладно иль с головой?
– Кто мы-то?
Фомушка проснулся, завозился, подал голос – сонный и голодный.
– Дитя, что ль, плачет? – встревожилась старуха.
– Петяня с женкой и сыном.
– С сыном! А чего же стоим-то, заходите, милые!
