Пятнадцатого сентября Риббентроп направил Шуленбургу проект советско-германского коммюнике, призванного объяснить совместные действия двух держав и подчеркнуть их слаженность, снова указав на неприемлемость аргумента о германской угрозе белорусам и украинцам. «Ввиду полного распада существовавшей ранее в Польше формы правления, Имперское Правительство и Правительство СССР сочли необходимым положить конец нетерпимому далее политическому и экономическому положению, существующему на польских территориях. Они считают своей общей обязанностью восстановление на этих территориях, представляющих для них естественный интерес, мира и спокойствия и установления там нового порядка путем начертания естественных границ и создания жизнеспособных экономических институтов». Днем позже Молотов уведомил посла, что наступление начнется в ближайшее время (в 2 часа ночи 17 сентября Сталин принял Шуленбурга и лично проинформировал его о часе и направлении выдвижения войск), что никаких антигерманских мотивировок у него не будет, а потому коммюнике едва ли нужно{10}.
В речи Молотова, транслировавшейся по радио 17 сентября и в ноте, адресованной польскому послу (Сталин согласовал ее текст с Шуленбургом во время ночной встречи в Кремле), говорилось лишь о том, что «единокровные украинцы и белорусы, проживающие на территории Польши, брошены на произвол судьбы» и что Советский Союз берет под защиту их жизнь и имущество. «Польша стала удобным полем для всяких случайностей и неожиданностей, могущих создать угрозу для СССР», — многозначительно добавил нарком. Польский посол официально отказался принять ноту. В отношении всех других стран, включая Англию, Францию, а также Монголию и Туву, Советский Союз обещал проводить политику нейтралитета, о чем известил их посольства и миссии особой нотой{11}.
Коммюнике все-таки появилось, но в иной редакции, поскольку проект Риббентропа в Москве сочли слишком откровенным. Новый текст Сталин написал собственноручно 17 сентября. Рейхсминистр немедленно согласился, и вечером 18 сентября оно было передано по радио, а на следующее утро появилось в газетах: «Во избежание всякого рода необоснованных слухов насчет задач советских и германских войск, действующих в Польше, правительство СССР и правительство Германии заявляют, что действия этих войск не преследуют какой-либо цели, идущей вразрез интересов Германии или Советского Союза и противоречащей духу и букве пакта о ненападении, заключенного между Германией и СССР. Задача этих войск, наоборот, состоит в том, чтобы восстановить в Польше порядок и спокойствие, нарушенные распадом польского государства, и помочь населению Польши переустроить условия своего государственного существования»{12}.
В разговоре с Шуленбургом 18 сентября Сталин выразил сомнение в том, что вермахт остановится на согласованной демаркационной линии, а не пойдет дальше. Основания для беспокойства имелись, поскольку военные, вплоть до начальника Генерального штаба сухопутных войск генерала Франца Гальдера, были недовольны тем, что Гитлер заранее не проинформировал их об участии Красной армии и о новой границе, которую они сочли невыгодной для Германии. Встревоженный посол попросил уполномочить его сделать заявление о том, что Берлин гарантирует соблюдение августовских договоренностей. Риббентроп сразу же дал добро и на это{13}.
Следующее коммюнике от 23 сентября переходило к конкретике, точнее, к географии: «Германское правительство и правительство СССР установили демаркационную линию между германской и советской армиями, которая проходит по реке Писса до ее впадения в реку Нарев, далее по реке Нарев до ее впадения в реку Буг, далее по реке Буг до ее впадения в реку Висла, далее по реке Висла до впадения в нее реки Сан и дальше по реке Сан до ее истоков»{14}.
Прошел ровно месяц (совпадение?), и 2-я статья секретного дополнительного протокола к пакту о ненападении перестала быть тайной. Предусматривавшиеся ею «территориальные и политические преобразования в областях, принадлежащих Польскому государству» свершились, как это и задумывали высокие договаривающиеся стороны.
