Несмотря на отчаянное сопротивление, Польша за две с половиной недели рухнула как карточный домик, хотя Гамелен предполагал, что она будет сопротивляться до весны 1940 года. Бек, Рыдз-Смиглы и остатки правительства бежали в Румынию, где были интернированы. Ошеломленные скоростью развития событий, союзники ничего не предприняли в военной области — на Западе началась «Странная война» без выстрелов. Нельзя не признать справедливость выводов передовицы «Правды» от 14 сентября «О внутренних причинах поражения Польши»[57]: «Трудно объяснить такое быстрое поражение Польши одним лишь превосходством военной техники и военной организации Германии и отсутствием эффективной помощи Польше со стороны Англии и Франции. […] Все данные о положении в Польше говорят […] о том, что польское государство оказалось настолько немощным и недееспособным, что при первых же военных неудачах стало рассыпаться. […] Национальная политика правящих кругов Польши характеризуется подавлением и угнетением национальных меньшинств. […] Национальные меньшинства Польши не стали и не могли стать надежным оплотом государственного режима. Многонациональное государство, не скрепленное узами дружбы и равенства населяющих его народов, а наоборот, основанное на угнетении и неравноправии национальных меньшинств, не может представлять крепкой военной силы. В этом корень слабости польского государства и внутренняя причина его военного поражения»{104}.
С началом войны жизнь рейхсминистра иностранных дел радикально изменилась. Вечером 3 сентября фюрер отбыл на восток в спецпоезде «Америка», за которым последовал спецпоезд «Генрих», уносивший в сторону Польши Гиммлера (отсюда название), Риббентропа и начальника Рейхсканцелярии Ламмерса. Походный штаб Риббентропа возглавил Шмидт. «Генрих» состоял из восьми спальных вагонов, двух вагонов-ресторанов, вагона связи и вагона охраны с зенитной установкой на случай вражеских налетов. Собранный с бору по сосенке он казался живой историей железных дорог: суперсовременный пункт связи и салон рейхсминистра соседствовали с роскошными вагонами «времен Карла Великого», где из-за изношенности аккумуляторов не всегда было электричество и работа шла при свечах. В Берлине на хозяйстве остались Вайцзеккер и Вёрман (теперь заместитель статс-секретаря), на которых сыпались сверхважные и сверхсрочные указания шефа, пребывавшего в непрерывном возбуждении из-за важности момента. Шмидт не без иронии вспоминал, что его таланты переводчика пригодились и здесь: риббентроповское «Передайте этим болванам (бездельникам, саботажникам)…» превращалось в официальное «Имперский министр иностранных дел был бы признателен…»{1}.
Восемнадцатилетний Рудольф фон Риббентроп в составе войск СС отправился в Польшу добровольцем. На фронте оказался и Генрих фон Вайцзеккер, сын статс-секретаря, погибший на второй день конфликта. Двух других его сыновей ждала всемирная известность: Карл стал физиком (не был призван, поскольку работал в «Урановом проекте») и философом; самый младший Рихард, успев повоевать, в 1984–1994 годах был президентом ФРГ.
Начало войны вызвало новый виток соперничества в верхах. Риббентроп схватился с Геббельсом за право вести заграничную агитацию. Отношения между ведомствами накалились до предела, когда в середине августа спецотряд Министерства пропаганды попытался захватить радиовещательную станцию МИДа в Шарлоттенбурге, — пришлось вызывать эсэсовцев, но обошлось без жертв. 8 сентября Гитлер вынес решение в пользу Риббентропа, хотя и не до конца, предписав ему общее руководство пропагандой, но не ее осуществление. Геббельс был в бешенстве и отомстил, первым сообщив о вступлении советских войск в Польшу. МИД и Министерство пропаганды давали отдельные пресс-конференции для иностранных журналистов, и, несмотря на периодические перемирия, вражда между ними не прекращалась до самого конца. Кроме того, периодически напоминал о себе шеф прессы Дитрих, не любивший обоих конкурентов{2}.
В полдень 3 сентября новый советский полпред Алексей Шкварцев (доцент Текстильного института — достойное назначение на стратегически важный пост в критический момент!) даже без предписанного протоколом предварительного визита к Риббентропу вручил Гитлеру верительные грамоты за считаные часы до отъезда того на фронт. Еще 29 августа Шуленбург говорил Молотову: «Вы желаете быть информированным о происходящих событиях. Риббентроп рад это сделать, но он не в состоянии в силу той быстроты, с которой развиваются события. […] Поэтому имеется крайняя необходимость в наличии в Берлине представителя СССР, которого Риббентроп мог бы информировать даже через каждые два часа». Фюрер снова заверил полпреда, что «Германия полностью выполнит свои обязательства по договору с нами, и в результате успешной войны. […] СССР и Германия установят границы, существовавшие до мировой войны»{3}.
