В начале двенадцатого рейхсминистр пригласил британского посла и передал ему пространный ответ на ультиматум, составленный «для истории», как и последующие речи Гитлера, Чемберлена и Даладье. Гендерсон назвал ответ вопиющим искажением фактов, подтвердил, что между Англией и Германией существует состояние войны, и сухо откланялся{96}. В полдень у Риббентропа побывал Кулондр с аналогичным ультиматумом, срок которого истекал в пять часов пополудни. Рейхсминистр сказал: «Если французское правительство полагает, что его обязательства в отношении Польши вынуждают его вступить в конфликт, я могу об этом лишь сожалеть, ибо у нас нет вражды к Франции. Мы будем драться с Францией лишь в том случае, если она на нас нападет». На следующий день оба посольства выехали из Берлина{97}.
«Снова и снова спрашивал я себя, — вспоминал Дирксен, — были ли Гитлер и Риббентроп действительно уверены в том, что Британия, вопреки обязательствам, которые она взяла на себя, не придет на помощь Польше в случае германского нападения?.. Ввиду фанатичного упрямства Гитлера и его полного игнорирования зарубежных стран как таковых, подобный самообман вполне мог иметь место. Но только не в случае с Риббентропом, поскольку он-то имел опыт работы за рубежом и, по его собственным словам, даже указывал на растущую британскую готовность к войне. Он должен был бы знать, что Британия не позволит себя одурачить в том, что касается ее собственного положения и престижа в мире. […] Вне зависимости от того, действительно ли они с Гитлером не верили в то, что Британия будет придерживаться своих обязательств, или же только делали вид, что не верят в это, одно несомненно: они несут ответственность за преступное отсутствие здравого смысла в политике»{98}.
Похожие мысли высказывал — и тоже после войны — шеф прессы Отто Дитрих: «Со стороны Гитлера просчет коренился в полном непонимании моральных факторов в мировой политике, в исключительной вере в силу. Но и Риббентроп, несомненно, сыграл роковую роль. Верно, что, приняв решение, Гитлер был непоколебим, но без Риббентропа он вряд ли бы пришел к столь порочным выводам относительно Англии. […] Он зависел от министра иностранных дел в том, что касалось других стран и дипломатических отношений. Если бы Риббентроп посоветовал не делать этого, Гитлер вряд ли напал бы на Польшу»{99}.
Проще всех выразился Геринг, прокричав Риббентропу по телефону: «Вы получили вашу чертову войну. Вы один виноваты!»{100} Но проще не всегда значит правильнее. Указывая на ответственность Риббентропа, Ш. Шайль пишет о провале его «политики запугивания», сыгравшей решающую роль в создании имиджа рейхсминистра как поджигателя войны, добавив, что в последние предвоенные дни тот скрыл от Гитлера некоторые шедшие из Лондона предостережения{101}. Однако маховик было уже не остановить, и раскручивали его не только в Берлине.
Если подлинная роль лорда Галифакса станет ясна лишь много позже, вина Бека была очевидной всегда. Гафенку, которого не заподозришь в симпатиях к нацистам, сделал вывод: «Подлинная ответственность ложится на Польшу. Бек сделал все, чтобы вызвать всеобщее раздражение, и его дипломатические действия умышленно имели негативное значение. Жесткость, резкость и более всего гордость привели к тому, что он с преступным упрямством подыгрывал Германии»{102}. «Любой историк, внимательно прочитав английскую „Белую книгу“, — писал 15 мая 1940 года американский публицист Френсис Нейлсон, бывший депутат британского парламента, — назовет Бека величайшим идиотом, когда-либо занимавшим официальный пост. После чехословацкой трагедии Бек больше, чем кто бы то ни было, дал Гитлеру все шансы, о которых тот мог только мечтать, для достижения своих целей в Европе. […] Бек должен нести всю ответственность за крах Польши»{103}. И таких примеров множество.
