Противники сотрудничества с Францией, которых в руководстве рейха хватало, торжествовали. Риббентропу пришлось отказаться от запланированной поездки в Париж для переговоров о смягчении оккупационного режима, но Абец уговорил шефа вступиться за Лаваля как гаранта политики сотрудничества и потребовать его возвращения в правительство. 17 декабря, заручившись согласием рейхсминистра, посол отправился в Виши, чтобы сделать Петену внушение, но добился лишь освобождения Лаваля из-под стражи, замены нескольких неугодных немцам министров и назначения де Бринона полномочным представителем в оккупированной зоне. В отношении Лаваля маршал остался непреклонен, письменно изложив Гитлеру свою позицию{46}. Экс-вице-премьер был отпущен в Париж после того, как обещал Петену воздерживаться от политической деятельности, и в январе 1941 года Абецу удалось формально помирить их{47}. Однако только в апреле 1942 года Лаваля попросят вернуться в правительство. Встреча фюрера с Дарланом, назначенным главой Директории, 24 (по другим данным, 25-го) декабря в присутствии Абеца, но без Риббентропа показала, что во французской политике появился новый человек, с которым придется считаться{48}.
Из Монтуара спецпоезд Риббентропа выехал в направлении Парижа для продолжения переговоров, но вернулся с полпути и помчался во Флоренцию вслед за фюрером, тоже изменившим маршрут. Гитлер узнал, что Муссолини вот-вот нападет на Грецию, и решил отговорить его от самоубийственного шага, но было поздно. Дуче не предупредил союзника, желая отплатить за его прошлые сюрпризы. «Фюрер, мы выступили!» — гордо сказал он по-немецки, встречая Гитлера на перроне. Гость энтузиазма не проявил и обошел эту тему, когда читал соратнику лекцию о международном положении. Муссолини завел разговор о территориальных притязаниях Италии к Франции, которая должна платить, как будто он одержал над ней победу. Но наибольшее внимание хозяев привлекло известие о предстоящем визите Молотова в Берлин{49}.
Тринадцатого октября 1940 года Риббентроп написал Сталину письмо с изложением своих геополитических идей (полный текст в приложении), которое было немедленно передано в Москву. 17 октября Молотов получил русский текст из рук Шуленбурга, который пояснил, что содержащееся в нем предложение о конференции четырех держав пока ни с кем не согласовано. Нарком возразил, что об этом уже открыто говорят иностранные журналисты.
«Шуленбург отвечает, что он совершенно ничего не понимает […], заявляет, что он не выпускал из рук письма и что кроме Гитлера, Риббентропа, Шуленбурга и Хильгера [который осуществлял перевод. —
Письмо Сталина было недвусмысленным, кратким и деловым:
«Многоуважаемый господин Риббентроп!
Ваше письмо получил. Искренне благодарю Вас за доверие, так же как за поучительный анализ последних событий, данный в Вашем письме[72].
Я согласен с Вами, что вполне возможно дальнейшее улучшение отношений между нашими государствами, опирающееся на прочную базу разграничения своих отношений на длительный срок.
В. М. Молотов считает, что он у Вас в долгу и обязан дать Вам ответный визит в Берлине. Стало быть, В. М. Молотов принимает Ваше приглашение. Остается договориться о дне приезда в Берлин. В. М. Молотов считает наиболее удобным для него сроком 10–12 ноября. Если он устраивает также Германское правительство, вопрос можно считать исчерпанным.
Я приветствую выраженное Вами желание вновь посетить Москву, чтобы продолжить начатый в прошлом году обмен мнениями по вопросам, интересующим наши страны, и надеюсь, что это будет осуществлено после поездки Молотова в Берлин.
Что касается совместного обсуждения некоторых вопросов с участием представителей Японии и Италии, то, не возражая в принципе против такой идеи, мне кажется, что этот вопрос следовало бы подвергнуть предварительному обсуждению.
С глубоким уважением, готовый к услугам И. Сталин»{3}.
«Молотов добавил устно, — телеграфировал Шуленбург, — что он планирует прибыть в Берлин 10, 11 или 12 ноября»{4}.
