Гитлер и Риббентроп требовали не объявления войны, а только сотрудничества, хотя пригрозили тяжелыми условиями мира в случае отказа. Они не знали, что Петен вел двойную игру. В эти дни в Лондоне тайно находился его эмиссар Луи Ружье, целью которого было договориться с Черчиллем. Соглашение было заключено в виде секретного протокола: британский премьер собственноручно исправил текст… существование которого отрицал до конца жизни{43}. После войны адвокаты Петена пытались привлечь к нему внимание правосудия, но тщетно.
Луи-Доминик Жирар, назвавший встречу «дипломатическим Верденом», подвел баланс ее итогам. Гитлер и Риббентроп получили заверения в том, что Франция не поддержит Англию, будет сама защищать свои колонии и сотрудничать с рейхом в экономической области, поэтому военное присутствие на ее территории можно сократить. Петен и Лаваль сохранили суверенитет Франции над флотом и колониями, которые могли стать потенциальной базой для освобождения метрополии; сохранили в строю, причем вне зоны германского контроля, часть армии, включая командный состав; начали процесс возвращения военнопленных (около двух миллионов!) из Германии; спасли экономику страны от разорения и потенциальной депортации рабочей силы; выиграли время для наращивания Соединенными Штатами военной мощи{44}.
Монтуар мог стать началом полноценного сотрудничества, но оказалось, что ни одна из сторон в нем не заинтересована. В июне 1944 года (!) Петен иронически заметил специальному представителю фюрера Сесилю фон Ренте-Финку: «Я все время ждал и до сих пор жду предложений, которые г-н Гитлер обещал мне направить». После войны сам Ренте-Финк подвел неутешительный итог: «Монтуар является самым большим провалом германской политики в отношении Франции. Мы ничего не получили и потеряли почти все, что имели. Мы не смогли ни привлечь Францию на нашу сторону, ни оккупировать всю ее территорию. Если бы не было Монтуара, возможно, не было бы ни высадки союзников в Северной Африке, ни нашего поражения»{45}.
Встреча имела как минимум одно последствие, связанное с Риббентропом. По его инициативе Гитлер сделал примирительный жест в сторону Франции: распорядился в ночь с 14 на 15 декабря 1940 года — в сотую годовщину перенесения останков Наполеона в Дом инвалидов — перенести туда же из Вены останки его сына, Римского короля и герцога Рейхштадтского, известного как Орлёнок. Эту идею Риббентропу еще в ноябре 1938 года подбросил публицист Жак Бенуа-Мешен, сторонник франко-германского сближения. Рейхсминистр скептически отнесся к этим «романтическим мечтаниям», но Абец убедил его поговорить с Гитлером, который в восторге воскликнул: «Вот великолепное предложение! Уверен, что французы будут в сто раз чувствительнее к подобному поступку, чем если бы я подписал десять торговых соглашений к выгоде французских бакалейщиков. Я не хочу вести в отношении Франции бакалейную политику».
Церемонию хотели приурочить к декабрьскому визиту Риббентропа в Париж, но всё испортили итальянцы с криками о Корсике и Савойе, и от перенесения останков пришлось отказаться. Два года спустя проект был воскрешен. 12 декабря Гитлер личным письмом пригласил Петена на церемонию, куда, по слухам, собирался приехать сам. Однако в Берлине не знали о зревших в Виши интригах. Маршалу, уже собравшемуся в путь, внушили, что на оккупированной территории он будет похищен немцами, а Лаваль займет его место. 13 декабря произошел дворцовый переворот, организованный министром юстиции Рафаэлем Алибером и министром внутренних дел Марселем Перутоном с согласия Петена. Лаваль был снят со всех постов и посажен под домашний арест, закон о его назначении наследником главы государства отменен, пост вице-премьера упразднен. Руководство кабинетом взяла на себя Директория в составе министра иностранных дел Пьера Фландена, министра национальной обороны генерала Шарля Ханциже и морского министра адмирала Франсуа Дарлана, который и отправился почтить память Орлёнка. Церемония прошла скромно.
