На весь мир Гитлер заявил, что «занял единственную позицию, которую мог занять как ответственный лидер Германской империи, но так же как и представитель европейской культуры и цивилизации, ощущающий свою ответственность» — «решил сегодня передать судьбу и будущее Германской империи и нашего народа в руки наших солдат». В подробном послании к Муссолини от 21 июня, явно написанном «для истории», есть и более примечательные откровения: «Я чувствую себя внутренне снова свободным, после того как пришел к этому решению. Сотрудничество с Советским Союзом при всем искреннем стремлении добиться окончательной разрядки часто тяготило меня. Ибо это казалось мне разрывом со всем моим прошлым, моим мировоззрением и моими прежними обязательствами. Я счастлив, что освободился от этого морального бремени»{52}. Однако 27 июня он же сказал Риббентропу, что чувствует себя как всадник, который мчится по тонкому льду замерзшего озера, замирает от ужаса, но понимает, что останавливаться нельзя — иначе провалится{53}.
В половине шестого утра 22 июня Молотов принял Шуленбурга, принесшего ноту о «немедленном принятии военных контрмер» против «массированной концентрации» Красной армии на границе и сказавшего, что «по его мнению, это начало войны». «Для чего Германия заключила пакт о ненападении, когда так легко его порвала?» — спросил Молотов. Посол сказал, что «не может ничего добавить к сказанному», что он «в течение 6 лет добивался дружественных отношений между СССР и Германией, но против судьбы ничего не может поделать»{54}. Вслед за этим сателлиты рейха разорвали дипломатические отношения с СССР и один за другим начали объявлять войну, кроме Дании и Франции. Болгарское посольство осталось на месте — явно не только из-за симпатий «братушек»… Японское посольство тоже, хотя в Токио не было единого мнения, что делать дальше.
Двадцать четвертого июня Гитлер выехал в ставку «Вольфсшанце» под Растенбургом (в Восточной Пруссии). Рейхсминистр немедленно обосновался в сорока километрах от нее в замке XVII века Штейнорт: граф Генрих фон Лендорф-Штейнорт уступил свое владение новому хозяину, получив разрешение оставить за собой часть дома, где благополучно жил до июля 1944 года, пока не оказался замешан в антинацистском заговоре, был арестован и повешен по приговору Народной судебной палаты…
В Берлине, где дипломатическая активность резко упала, Риббентроп почти не показывался. По мере продвижения фронта на Восток менялась и диспозиция. «Складывается впечатление, — пишет немецкий историк Карл Шлёгель, — что во время войны вся работа ведомства Риббентропа переместилась на железную дорогу. Сотрудники министерства иностранных дел все время были „на колесах“. Летом 1942 года, к примеру, все дипломаты, которые хотели встретиться с Гитлером или с Риббентропом, должны были отправляться в Винницу или в Житомир»{55}.
Шмидт, ездивший в ставку с иностранными гостями, рассказывал: «Для этого был предназначен особый спальный вагон, так называемый служебный поезд, отправлявшийся из Берлина каждый вечер. Зимой он уходил раньше, чтобы избежать бомбежек. На следующее утро служебный поезд прибывал в Варшаву, в полдень — в Брест-Литовск, вечером — на старую [то есть на существовавшую до сентября 1939 года. —
