Риббентроп. Дипломат от фюрера полностью

Считая унизительным ждать из Вашингтона объявления войны, фюрер решил сделать это сам. 9 декабря министерству иностранных дел было приказано составить список прегрешений Рузвельта, посольству в США — сжечь секретные документы и шифровальные таблицы. «Отец уверяет, что отговаривал от вступления в войну против Америки, — пишет Рудольф фон Риббентроп. — Это представляется правдоподобным. Министр иностранных дел, неоднократно выступавший против войны с Россией, не станет одобрять войну на два фронта. […] Объявление войны против Соединенных Штатов явилось второй роковой ошибкой, совершенной Гитлером в 1941 году. Он облегчил Рузвельту отнесение европейского театра военных действий отныне к приоритету американского ведения войны. При этом Гитлер не имел никаких оснований сразу же присоединиться к японцам, они этого, ввиду пакта о ненападении, также не сделали, когда он выступил против России. Объявление войны США означало по сути конец внешней политики Германии, во всяком случае, такой политики, на осуществление которой оказывал влияние министр иностранных дел»^{68}. Войну Соединенным Штатам объявил и Муссолини, что Виллари назвал «огромной дипломатической и стратегической ошибкой», добавив: «Объявление войны Германией и Италией прямо сыграло на руку Рузвельту и Черчиллю»^{69}.

В два часа пополудни 11 декабря Риббентроп зачитал американскому поверенному в делах Леланду Моррису ноту об объявлении войны со ссылкой на обстрел германских кораблей американским флотом. Через два часа в Рейхстаге Гитлер сообщил о своем решении и огласил подписанное Риббентропом, Альфиери и Осима соглашение о незаключении сепаратного мира^{70}. Вручая 14 декабря японскому послу Большой золотой крест Ордена заслуг Германского орла (очень высокая награда для чиновника его ранга!), фюрер заметил, что Япония поступила правильно и вовремя объявила войну, существенно облегчив этим положение «оси». Он и сам так поступил с Польшей и Советским Союзом^{71}.

Вступление в конфликт СССР и США и превращение войны в мировую поставили деятельность ведомства Риббентропа в полную зависимость от положения на фронтах. Агонию МИДа хорошо описал Филиппо Анфузо, последний посол Муссолини в рейхе. «Внешняя политика определялась исключительно в лесу [в Ставке фюрера. — В. М.], а в Берлине только передавали бумаги… На Вильгельмштрассе Риббентроп собрал дипломатов, которых считал неспособными или слишком вялыми для службы за границей»^{1}. В августе 1940 года, когда почти вся Европа была покорена, Германия поддерживала дипломатические отношения более чем с сорока государствами, два года спустя — всего с 22, включая десять нейтральных! Из послов Риббентроп регулярно принимал только старого приятеля Осима. Оставшихся не у дел специалистов объединили в комитеты (американский возглавлял Дикхоф, русский — Шуленбург), но их услуги оказались невостребованными. Прежде всего это относится к Русской службе, поскольку создание в июле 1941 года Имперского министерства восточных оккупированных территорий во главе с Альфредом Розенбергом показало, что на этом направлении дипломатам делать нечего. Примерно так же относились к ним и чины вермахта.

Министерство пережило еще одну метаморфозу — завершилась нацификация кадрового состава. К августу 1940 года из 120 дипломатов высших рангов, работавших в центральном аппарате, 71 состоял в НСДАП, причем 50 из них служили в министерстве до прихода нацистов к власти; 22 не состояли, но 11 из них безуспешно подавали заявления о вступлении в партию (данные неполные). Членами НСДАП были восемь из девяти глав департаментов. С 1941 года во главе дипломатических миссий появились ветераны партии и СА: Адольф Беккерле — в Софии, Зигфрид Каше — в Загребе, Ганс Людин — в Братиславе, Дитрих фон Ягов — в Будапеште, Манфред фон Киллингер — в Бухаресте, но это относилось, почти исключительно, к странам-сателлитам, где не могло быть речи ни о какой самостоятельной политике. Компромисс со «старыми партайгеноссе» был и попыткой противостоять могуществу Гиммлера: когда рейхсфюрер СС «пытался добиться исключительного влияния на внешнюю политику», между ним и Риббентропом «возникла очень серьезная скрытая вражда»^{2}. Наоборот, в нейтральные страны поехали наиболее опытные дипломаты: в 1943 году Дикхоф отправился в Мадрид, последний поверенный в делах в Вашингтоне Ганс Томсен — в Стокгольм. В Анкаре оставался бессменный фон Папен^{3}.