Экономические переговоры не задались из-за позиции Японии, придававшей «освоению» территориальных приобретений в Азии куда большее значение, чем снабжению союзников. 23 марта и 9 мая Риббентроп убеждал Осима в необходимости оформить сотрудничество европейско-африканской сферы и «сферы сопроцветания Великой Восточной Азии» экономическим аналогом Тройственного пакта. Соглашение было подписано в январе 1943 года, но на практике почти ничего не дало из-за невозможности транзита по советской территории. Риббентроп агитировал Осима за войну против СССР, но безрезультатно — в Токио открывать новый фронт не собирались, хотя после войны советская сторона всеми силами пыталась доказать обратное{8}. Узнав о занятии Сингапура японцами, рейхсминистр подготовил восторженное коммюнике и вручил его Гитлеру. Тот прочитал, покачал головой и разорвал бумагу, наставительно заметив: «Мы должны мыслить в масштабе столетий. Как знать, может быть, в будущем „желтая опасность“ окажется для нас самой грозной»{9}.
«Зальцбургский сезон» переговоров 1942 года открылся 29 апреля. У Чиано сложилось впечатление, что фюрер выглядел усталым (сказалась жизнь в бункере «Вольфсшанце»), но решительным — непрерывно говорил двое суток. Во время нескончаемых монологов даже Муссолини не мог вставить ни слова и поглядывал на часы; его зять «думал о своем» (о чем именно, он не уточнил); Кейтель и Йодль клевали носами, и только начальник итальянского Генерального штаба генерал Уго Кавальеро кивал в ответ на каждую фразу. Сдержанные и оптимистичные официальные записи не могли скрыть главного: несмотря на тяжелейшие поражения Красной армии лета — осени 1941 года, блицкриг не удался — Сталин не запросил мира[88], режим не рухнул, армия не капитулировала. Европейские союзники выступили дружно, но слабо{10}.
В следующий раз лидеры «оси» собрались 18 декабря в «Вольфсшанце». Муссолини не поехал из-за болезни. Чиано был не в духе и по дороге поносил всех, особенно Гитлера, Риббентропа и Кавальеро, последними словами. Экспозе Гитлера, несмотря на браваду, выглядело неутешительным: высадка американцев во французских владениях в Северной Африке сделала положение в Тунисе и Ливии катастрофическим, другая катастрофа грозила Сталинградской группировке вермахта. Чиано по указанию дуче заговорил о мире с СССР, но Гитлер отверг такую возможность. Риббентроп помалкивал, ибо нарвался на гнев фюрера, попросив разрешения начать мирные зондажи.
«Форма, в какой все это было сказано, не позволила мне в тот момент повторить свое предложение. […] В тяжелые дни после окончания боев за Сталинград у меня состоялся весьма примечательный разговор с Адольфом Гитлером. Он говорил — в присущей ему манере — о Сталине с большим восхищением. Он сказал: на этом примере снова видно, какое значение может иметь один человек для целой нации. Любой другой народ после сокрушительных ударов, полученных в 1941–1942 годах, вне всякого сомнения, оказался бы сломленным. Если с Россией этого не случилось, то своей победой русский народ обязан только железной твердости этого человека, несгибаемая воля и героизм которого призвали и привели народ к продолжению сопротивления. Сталин — это именно тот крупный противник, которого он имеет как в мировоззренческом, так и в военном отношении. Если тот когда-нибудь попадет в его руки, он окажет ему все свое уважение и предоставит самый прекрасный замок во всей Германии. Но на свободу, добавил Гитлер, он такого противника уже никогда не выпустит. […] Пользуясь этим случаем, а также в более поздней памятной записке я снова предложил провести мирный зондаж в отношении Москвы. Участь этой памятной записки[89], которую я передал через посла Хевеля, оказалась бесславной. Хевель сказал мне: фюрер и слышать не желает об этом и отбросил ее прочь. В дальнейшем я еще несколько раз заговаривал об этом с самим Гитлером. Он отвечал мне: сначала он должен снова добиться решающего военного успеха, а уж тогда посмотрим, что нам делать дальше. Его точка зрения и тогда, и позже была такова: наш зондаж в поисках мира является признаком слабости. […] Гитлер велел мне передать: „В борьбе против большевизма никакому компромиссу места нет. Торгашескую политику Риббентропа я одобрить не могу. Исход этой войны дипломатическими средствами решен быть не может!“»{11}.
